Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

Не успел Хлопин сплюнуть, чтобы не сглазить в такой ответственный момент, как свет в зоне реактора сменился с обычного на красный.

— Остановить подъем! Проверить датчики! — Антонов отодвинул свою помощницу и сам встал к микрофону.

Мгновения тишины.

— Сработал предельный выключатель! — ответ прилетел практически сразу, и мозг Хлопина мгновенно вышел на полные обороты.

Ему самому такие штуки были не нужны, но про предельные выключатели он слышал. По факту обычный динамометр, который подключен к лебедке и отслеживает прикладываемое усилие. Если оно начало расти, прибор отключает питание, чтобы ничего не повредилось. Вот только если оно начало расти, значит…

— Температура — 180 градусов, алюминий повело, ТВЭЛ прихватило в графите, — Антонов на мгновение повернулся к наблюдателям, а потом, словно ничего и не случилось, снова включил микрофон. — Работает по протоколу 8-Б!

Хлопин сглотнул от волнения. Механическое повреждение оборудования — это последнее, что лично он учел бы в опыте. Не из-за безалаберности, а просто из-за того, что как ученый привык работать с миллиграммами вещества, когда о таких проблемах чаще всего и речи идти не могло. А тут… Не лаборатория, а завод какой-то! И судя по номеру протокола Антонов был готов не только к этой неприятности.

Хлопин сам не заметил, как подошел поближе к окну, чтобы получше рассмотреть, как именно молодые ученые будут спасать ситуацию. Вот только до этого его глаз успел зацепиться за показатели на приборах. Выросла не только температура ТВЭЛа, излучение тоже дошло уже до четырех сотен рентген, грозя самым печальным исходом уже не за четыре, а за одну минуту. И такая близкая смерть невольно заставляла пальцы дрожать.

Причем не только у него! Хлопин видел, как напряжена девушка за приборами: не отводит от них взгляда, спина прямая, словно доска, но сжатые в кулаки руки и закушенная губа подсказывали, что и она волнуется. Тем временем Дровосек снова вернулся на позицию перед реактором и поднял второй манипулятор. Хлопин прищурился, чтобы точно не пропустить хитрости, которая должна была спасти в столь непростой ситуации. У самого него ответов не было. Любой реагент для смазки может повредить как топливный цилиндр, так и графит, запустив цепочку изменений и излучений от новой группы веществ. Механическое расширение канала повредит графитовые блоки, что в свою очередь могло нарушить реакцию и в других ТВЭЛах. А еще пыль, и снова излучение.

Хлопин определенно не видел решения.

В этот момент правый короткий манипулятор Дровосека потянулся к поврежденному ТВЭЛу, захватывая его вместо отстегнутого троса, а левый… Хлопин не сразу в это поверил. Левый размахнул и ударил по атомному реактору, как порой стучат по мотору, что не хочет заводиться. Ладно, не так сильно! Но все равно это было так чуждо, так непривычно для лабораторного подхода, но в то же время это что-то ему напоминало. Точно! Однажды он был в госпитале на экскурсии, и там как раз проводили экспериментальную установку протеза, заменяя поврежденную кость куском кобальт-хромового сплава. И вот штифт для фиксации будущего протеза тогда точно так же неэстетично и непривычно для работы с человеческим телом забивали в кость молотком. Тот эксперимент прошел успешно, сейчас же…

— Как вы видите, на левом манипуляторе у нас специально для подобного случая стоит резиновое покрытие, — Антонов что-то увидел и немного расслабился. — Несильные ритмические удары создают вибрации, которые в свою очередь разрушают статическое трение. Одновременно оператор пробует повернуть ТВЭЛ на 1–2 градуса по часовой стрелке…

Антонов не договорил, потому что приборы снова вспыхнули резко выросшими значениями излучения. Только на этот раз это был хороший знак: топливный цилиндр поднялся на пару сантиметров, преодолев место, где недавно застрял. Дровосек провел в опасной зоне еще три минуты, пока вернувшийся кран не подхватил у него цилиндр, и снова началось медленное аккуратное вытягивание стержня.

— А почему сразу его просто не потащили посильнее? — Хлопин воспользовался паузой и решил до конца разобраться в этой нестандартной для него ситуации.

— Была бы, конечно, вероятность, что вытащим, — ответил Антонов. — Но был бы немалый шанс и, что трос оборвется — он не такой и толстый. Или слетит головка цилиндра. И тогда бы он просто рухнул вниз, почти наверняка, повредившись окончательно и расплавив низ реактора.

— Молотком стучать надежнее, — фыркнул Хлопин.

— Скорее, киянкой, — усмехнулся студент. — Кстати, кажется, нам повезло увидеть настоящую красоту.

Он указал в сторону поднятого ТВЭЛа. Впрочем, все собравшиеся и так уже смотрели на него. Хлопин оценил радужные разводы окислов на его поверхности, и то самое свечение, которое Антонов назвал красотой. Им действительно повезло: воздух из-за мощных весенних паводков был достаточно влажным. Настолько, что вся местная вентиляция не могла с ним до конца справиться, и они могли своими глазами увидеть процесс его ионизации. Или, если говорить языком простых смертных — красивое светло-голубое сияние.

— Излучение 500 рентген в минуту, температура 180 градусов, — работа тем временем не прекращалась.

Вытащенный из реактора ТВЭЛ медленно доехал до державшегося до этого в стороне Дровосека. Тот как раз снова пустил в ход свои манипуляторы, чтобы открыть крышку грузового свинцового отсека. Пара минут, чтобы опустить туда топливный цилиндр, закрыть его и… Показатели излучения начали резко падать.

— Вот и все, — Флеров вытер пот со лба. — Виктор, а может, ура крикнем?

— Рано еще, — Антонов грозно покачал головой, но глаза его улыбались. — Сначала опустим ТВЭЛ в бассейн, потом вернем крышку, снова запустим реактор, и вот тогда…

Хлопин на время выпал из обсуждений. Реактор и электричество — это, конечно, было любопытно, но его гораздо больше интересовала химия. Что будет дальше? Как именно Антонов с Курчатовым собираются вытаскивать новые элементы из облученного урана? Вот она настоящая наука, настоящая задача для разума!

* * *

Стою. Ноги затекли, спина просто умерла, но мы все сделали! Вытащили ТВЭЛ, где уже должно было накопиться несколько миллиграммов смеси нептуния-плутония. Теперь ждать. За три дня распадутся самые яркие и короткоживущие йод и барий. Кажется, мелочь, но излучение сразу упадет в сотню раз. Потом пара недель, и придет черед изотопов средней живучести. Минус лантан с церием, еще немного йода, и излучение рухнет еще раз в десять. Хорошо же? Хорошо, но мало. Останутся долгоживущие изотопы стронция и цезия — этим, чтобы пройти период полураспада нужен уже месяц, лучше три. Именно поэтому во времена