Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

сверху. Сейчас мы вместо бабла пришлем тебе страховую бригаду. Пусть они тебя попрессуют слегонца где-нибудь в переулке, чтоб ты знал, когда варежку можно открывать, а когда лучше завалить.

Он меня задел, чего скрывать, этим своим «есть вещи поважнее денег»… Это ты, сученыш, кому сказал – мне? Ты, что ли, окатыши жрал в девяносто четвертом в Павлодаре, когда все заводы позакрывались в одночасье? Ты смотрел, как мать помирает от рака без обезболивающих? Ты потом в этой вашей сраной России гражданство выслуживал в Чечне? Ты, тварь, свою недвижимость оберегаешь – а всю жизнь до сорока лет по съемным квартирам не хочешь попробовать?

Задел – получи ответку. Пусть тебя пацаны немного попрофилактируют. Не до смерти, но чтоб запомнилось. Ничего личного. Почти. Был бы поумнее – ушел бы от меня утром с сороковкой.

Я решил не откладывать дело на завтра. Взял телефон, чтобы позвонить старшему и сообщить, что клиент оказался порожняком, тратиться на него не надо, можно решить вопрос бюджетно. Так положено, когда бригаду задействуют, санкция нужна.

Но не успел, старший мне сам позвонил.

И стало мне ни до чего, уж точно не до Серегина этого.

– …вот такие дела, – говорит. – Если успеешь за два часа в третье Внуково, я тебя дождусь, нет – дальше сама, сама…

Твою же мать…

Марина

У меня на его звонок «Миллион алых роз» стоит. Старенькое, да, но я люблю. Он позвонил, я говорю: здрасьте, Павел Владимирович. А он мне – так я никогда богатым не стану. Сказал: надо увидеться, есть новости о нашей борьбе. Я ответила, что раз он хочет увидеться, то мне лучше новостей не надо. Еще спросила: вы голодный?

Он пришел очень скоро, весь такой, ну я даже не знаю, встрепанный, типа. Я его у калитки дожидалась, потому что мама заснула, я ее будить не хотела.

Давайте, говорит, я для начала по делу вам скажу… Значит, действовать будем так. Был у меня тут разговор с этой «Террой». Они начали давить. Пока на словах, но, похоже, они могут и… Короче, я решил, что лучшая оборона – это нападение. Поэтому я подаю на них в суд, оспариваю законность всей их стройки, требую компенсации, все дела. Пока эта волокита судебная длится, они ничего не могут начать, а у них время поджимает. И тогда мы можем с ними разговаривать с позиции силы…

Я разволновалась. Сам же говорит: они могут.

Павел Владимирович объяснил, что все наоборот. Если дело в суде и все об этом знают, они побоятся – слишком все очевидно будет. Сказал, что на пикет завтра ходить не надо, это теперь уже лишнее, и чтоб я маме передала.

Я говорю: Павел…

А он – если я сейчас услышу про Владимировича, то пойду немедленно повешусь.

Я – нет, не услышите, просто хотела вам сказать: я очень волнуюсь за вас.

Тут он такой – все, хватит шуток, слушайте.

Вот, сказал, мне очень тепло, когда вы рядом. И так давно не было. Раньше, говорит, проснешься и сразу вспоминаешь все неприятности, и дела, и вообще…

А теперь? – спрашиваю.

А теперь, говорит, я первым делом думаю, что могу вам позвонить, и мне от этого хорошо, а неприятности и дела – чушь все это собачья, мелочи… вот… вы сказали, что волнуетесь, а мне это так приятно… человеку же надо чувствовать себя нужным. И на самом деле все очень просто, проще не бывает, Марина. Мы могли бы… вам важно то, что я говорю?

Я сказала:

– Паша… Павел… вы даже не представляете, как мне… но вы ведь… у вас же…

– Я, наверное, знаю, что вы хотите сказать – что я женат, что семья?

– Да. Вы же о них должны заботиться…

Павел говорит:

– Женат я, похоже, был.

Он мне все рассказал. Как все у них повернулось в последнее время. А может, давно поворачивалось. В общем, несладко все у них складывается. Еще засмеялся и говорит: или не складывается, это как посмотреть. Дети взрослые уже, ну почти. Они с женой и разговаривают уже как чужие, как враги. Короче, Татьяна не хочет здесь жить, а Паша там не сможет. Но дело не в этом, совсем не в этом. Это просто уже так… нарыв прорвался.

Тут меня мама стала звать.

Он говорит: стойте, я быстро, просто это важно. Не надо, говорит, сейчас ничего решать. Но вы вот что должны знать, Марина. Крыша над головой есть. И деньги на жизнь есть. Ну, будут обязательно, на днях и много. А самое главное – ведь все же проблемы решаются, если есть ради кого.

Мама опять принялась за свое – Марина, Марина! Она проснулась, меня нет, она разволновалась, где я, потому что собаки в доме, а дело к вечеру.

Он сказал:

– Все, не говорите ничего. Идите, идите. Только я не хочу без вас надолго, ладно? Давайте пойдем попозже с собаками? Да?

Я быстро, говорю, я очень скоро, очень, да, с собаками!..

Виктор

Пашка из сорокового дома сейчас уже ничего. А был совсем никакой. Нога еще туда-сюда, а рука правая плохая, он ее еле поднимал, и тряслась она у него – мама не горюй.

Я его часто вижу. Он за ворота выходит, стоит уже без палки в последнее время. Ждет, что я пройду или еще кто-нибудь из курящих. Я ему всегда сигарет даю, даже в запас предлагаю, но Паша отказывается, гордый. Он же сам в магазин не ходит, к нему два раза в неделю младший приезжает, привозит продукты, молодец парень.

Старший их тоже бывает, но редко. Он где-то за границей. И Танька тоже, у них уже внук. Или внучка, не знаю, ее сюда не привозят. Танька не появляется вообще.

Одно время Маринка, Антонины Ивановны дочка, из девятнадцатого дома, к нему ходила помогать по хозяйству, ей деньги были нужны. Она себе завела одного, Петьку, но он не работает и странный такой. Мы бухали раз вместе у магазина, и он всю дорогу молчал, вообще ни слова, а когда зашло, вдруг заплакал. Я подумал: со справкой, наверное, – такого, конечно, кто же возьмет на работу?

А потом Маринку выгнали, потому что Пашка, пока еще здоровый был, ее драл, когда они с собаками гуляли, это весь поселок знал. А сдала ее жене Пашиной Нинка моя. Она злая была на Пашу. Если бы, говорит, не он, нашу конуру уже снесли бы и квартиру дали, а так мы вшестером в двух комнатах, как Лизка родила,