Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Не волнуйся, отвечаю, просто не каждый день встречаешь родственную душу.

Про погоду заговорили – дожди всё и дожди этим летом, вообще без просвета, для растений, конечно, хорошо, а для людей не очень…

Тут Коля встал на привычные рельсы. Американцы, сообщил, уже четыре станции с климатическим оружием соорудили, одну на Аляске, остальные забыл где, ну вот и результат, по телевизору сказали.

– Ты зачем, – спрашиваю, – больных людей слушаешь?

– Так в рабочее же время, – здраво объяснил он.

– А вот я, – внезапно сказала Альбина, – хочу у вас узнать, мне правда интересно, вот вы президента за что не любите? Только не вообще, а конкретно…

– Не ожидал такого вопроса, – говорю. – А что вдруг и как вы догадались-то?

– Ну это же видно… небритый, в очках, коньяк пьете, еще, наверное, феномен на втором слоге ударяете…

– Коля, – говорю, – попомни мои слова: ты сейчас стоишь в шаге от своего счастья и дурак будешь, если этот шанс упустишь. А вашей, Альбина, проницательности отдаю должное, но сказать мне нечего. Пробежала однажды кошка между мной и президентом, но еще не настало время об этом говорить вслух, не обижайтесь. Давайте лучше еще по одной, за любовь, как говорится…

Майке тогда два года было, в две тысячи четвертом. Мы с Нинкой поженились в девяносто седьмом, на втором курсе, а через пять лет родилась Майка. А потом мы с Толей Вершининым придумали эту историю. После Беслана. Ну надо же было что-то делать.

На кухне у меня сидели через месяц где-то после того, как все случилось. Трезвые. Не брало.

– Это хуже, чем «Курск», – говорит Толя.

– Какая разница, – отвечаю, – хуже, лучше, нашел что мерять.

– Нет, это важно. «Курск» эти говноеды не спасли, про них все понятно, но все-таки это был несчастный случай. А здесь одни люди убивают других. Потом приходят третьи и убивают всех. Почему?

– По кочану. Международный терроризм на марше.

– Потому что нужен страх, – говорит Толя. – Одним нужен, другим нужен, в сухом остатке они все на страхе зарабатывают. Кто что – власть, деньги, славу…

– Ты мне собрался политинформацию прочитать, что ли?

– Я хочу понять, – отвечает, – как это могло произойти. Первую чеченскую затоптали же всем миром – а вторую съели, мало того, аплодировали, когда Грозный по второму кругу раскатывали. Это как? Ведь пяти лет не прошло. Это ведь те же самые люди. Ведь из этой же жопы все эти ноги растут – из Чечни? И Беслан тоже оттуда, нет? Там же убивать начали в товарных количествах?

И тут я вспомнил одну историю. Ее даже историей не назовешь: там сюжет отсутствовал, точнее, концовки у него не было.

Году в девяносто шестом, наверное, я подрабатывал в «Курьере», они тогда затеяли делать видеоприложение к газете. Место нестыдное, люди хорошие, деньги нелишние. Зашел как-то к ним за гонораром, там пьянка, чей-то день рождения отмечают. Я задержался. И там, на этой пьянке терся пацаненок лет девятнадцати, простонародный такой блондин, явно не из этого дома отдыха, но его все знают, он всех знает. Кто такой? – спрашиваю у девчонок из секретариата.

Сын полка, говорят. Санаев с Лебедевым ездили в Чечню и где-то там произвели бартер – какого-то полевого командира сняли и под честное слово обещали, что его фото в газете напечатают. А он им за это пленного отдал – вот этого Андрюху. Они его в Москву приволокли, а что с ним дальше делать, никто не знает. Он из Архангельска, отца никогда не было, а мать, похоже, та еще шалава. Он по родственникам жил всю дорогу и теперь возвращаться на малую родину категорически отказывается. В кладовке его поселили, помогает по хозяйству, за пивом бегает, вообще хороший парень.

Ясно, говорю, и забыл про него.

Вспомнил через пару лет, когда вторая чеченская началась. Во Внуково встретил Диму Санаева. Я на «Кинотавр» тогда летел.

– А ты куда?

– Куда-куда… опять туда, в Грозный, остобрыдло уже.

У него рейс задержали, у меня тоже, пошли в бар. Там вдруг я и вспомнил пацана этого.

– Что с ним стало? – спрашиваю, – Твой же протеже.

– А, – говорит, – Андрюха. С ним, короче, так получилось. Он в редакции прижился, но потом нашел какую-то девчонку из Сергиева Посада, любовь-морковь, и они поженились. Мы с Лебедевым даже на свадьбу ездили, репортаж делали про счастливый поворот в судьбе бывшего пленного. А потом он пропал – не звонит, не приезжает. Я родителям жены его дозвонился в результате. Они говорят, тут такое дело.

Андрюха пошел на станцию жену свою встречать. Там менты. Документы, говорят, предъявляй. Тот им – паспорт дома оставил. А, говорят, ладно, гони пятихатку, и свободен. Всех денег, отвечает, двадцать рублей, я ж только жену встретить выскочил. Нет так нет, поедешь с нами в отделение. Тут подруга его нарисовалась – давайте, говорит, я за его паспортом сгоняю. Те ей – в отделение тащи.

А когда она паспорт принесла, выяснилось, что Андрюха в городе-то не прописан. И менты ему – смотри, ты бухой в общественном месте, да еще без прописки, но это ладно, а вот если мы напишем в протоколе, что ты сопротивление нам оказывал при исполнении, ты года на два можешь отъехать запросто. Какое, говорит, я вам сопротивление оказывал? Какое напишем, такое и будет. Кому судья завтра поверит – нам или бомжаре какому-то? Но можем договориться. Если баба твоя нам троим даст в каптерке, ты и свободен.

Андрюха на них бросился, они его отметелили. Утром его отпустили. Пришел домой, там выясняется, что менты жене его ту же телегу прогнали, а она испугалась за него и согласилась. Так они мало того, что ее отодрали, еще это дело на видео сняли.

Представляешь себе Сергиев Посад? Через неделю весь город был в курсе. Она через два месяца повесилась, не выдержала. Прокуратура даже дело возбудила, но без толку, свидетелей-то нет. А вот куда Андрюха девался, никто не знает. Только в день, когда он пропал, сержанта, который старшим по тому наряду был, нашли мертвым. От болевого шока помер – кто-то ему яйца не отрезал даже, а оторвал. Вот такие дела.

Я Толе эту историю тогда рассказал, на кухне. И он завелся. Вот, говорит, вот здесь собака рылась. Вот этот пацан и есть самая главная жертва.

Вот представь: тебе восемнадцать лет и ничего, кроме комнаты в бараке на окраине Архангельска, ты в жизни не видел. И отца не видел никогда.