Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Тут уже во все поверишь. Но что я думаю, чего не думаю, большого значения не имеет. А вот банк считает, что за кредит на машину надо платить регулярно, и с этим авторитетным мнением приходится считаться. Хорошо тебе одному, а у меня Нинка уже землю копытом роет… Я домой стараюсь попозже приходить, чтоб разговаривать поменьше.

– И что ты предлагаешь?

– Давай, может, сходим к начальству, да и зададим напрямую все вопросы про свой творческий простой, чего гадать-то?

Не надо мне тут делегаций, сказал Вахтин, когда я ему позвонил, сам приходи.

Вернулся, отчитываюсь.

– Полтинник, говорю, Толя, они предлагают, то есть, по двадцать пять штук на рыло – и чтоб нас больше в этой истории не было.

– Чего? – спрашивает.

– Если тебя интересует валюта предложения, то речь о евро. А если ты о сути, то дело простое – отдаем все права, получаем свой полтинник, забываем об этом эпизоде нашей биографии, и жизнь входит в привычную колею.

– Понятно. Это Владимир Николаевич так расщедрился?

– Не в одиночку. Помнишь, он тогда еще мне говорил про какого-то доброжелателя? Вот теперь я с ним познакомился, он и есть автор идеи.

– Кто такой?

– Спроси чего полегче. Александр, как он утверждает. Но типаж такой, знаешь – может, Александр, может, не Александр, может, вообще, Яков Рувимович… то ли минкультовский, то ли из администрации, или при погонах… что, впрочем, одно другого не исключает… гладкий такой, здорового образа жизни человек. Короче, все не важно. Вахтин с ним разговаривает на полусогнутых – вот в чем дело.

– И хрена ли ему наш сценарий?

– О, вот сейчас ты дело спросил. С какого-то боку он за нас отвечает – не за нас двоих, а за всю студию, куратор, типа. А мы с тобой ему не то чтобы серьезные проблемы создаем, нет, конечно, но кое-какие мелкие препятствия – да, чиним, время отнимаем. Вот вы, говорит, суетитесь с этим вашим произведением, носитесь с ним по городу… и за городом тоже… а мне потом приходится на дурацкие вопросы отвечать… а если бы нашелся кто-то за границей, кого это добро заинтересовало – знаете, сколько стоило бы этот процесс остановить…

– Понты дешевые, – говорит Толя, – гонит он все.

– Возможно. Но ты знаешь, что-то не возникло у меня желания проверять – понты или не понты. И собеседник какой-то неприятный, и положение наше, прямо сказать, невыигрышное… Ну представь себе, станем мы сейчас в позу: нет, никогда, не поступимся творческими принципами, мы не такие, мы ждем трамвая – и что? И без денег останемся, и без работы. И дальше как быть – где добывать хлеб насущный? Бомбить, что ли, идти?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю. Но двадцать пять штук евро – это мне разом все долги отдать, Майку на море свозить с ее отитом и еще года полтора жить, не особо заморачиваясь деньгами. Можно подумать, у тебя по-другому – или я чего-то не понимаю?

– У меня, – отвечает, – нет проблемы детского отита. В остальном – да.

– Ну и? Не забудь, нам еще Владимир Николаевич «Окопы Сталинграда» обещал…

– Помню. И даже верю – дадут. Только знаешь что? Там правки понадобятся небольшие – ну особиста этого, который людей погубил, не героем, конечно, сделать, но как-то, знаешь ли, многообразнее показать эту фигуру, полифоничнее… роль Сталина в великой победе еще подчеркнуть придется… не отрицая, конечно, допущенных ошибок… но время же такое было, жесткое…

– Ну ладно, ты все-таки не сгущай… есть же пределы…

– Пока, – отвечает, – есть, скоро не будет.

– Толя, – говорю, – разговор понятный. Вот ты что предлагаешь – умереть на баррикадах? Дело достойное, спору нет, но ведь никто не заметит даже.

– Мы же заметим.

– А никак, интересно, нельзя по-другому возвыситься в собственных глазах? Ну, например, заботой о близких, о семье, скажем, у кого она есть, конечно.

– Стой, – вдруг говорит Толя, – это надо бы записать. Смотри, как ложится точно – ну вот там у нас, когда эти двое, которые переговорщики, обсуждают, идти в церковь или не ходить… мы все переживали, что у нас диалог не получается между ними, а вот же он.

– Ты бы… вот сколько тебе лет… ты до сих пор не видишь, что это все слова? Слова, Толя, они из букв сделаны, они три копейки в базарный день не стоят… есть литература, а есть жизнь…

– Напомни еще, – говорит, – что жизнь жестче и в этом ее главное отличие от полового члена…

– Могу, если ты этого не знаешь… Ты же сам говоришь – вот они такие, за все включено и пиво на любом углу мать родную продадут. Ты за них собрался на Голгофу? Какого хрена? Мы свое дело сделали – мы это написали. Что теперь? Таскать этот сценарий на себе, как вериги, всю жизнь? Он прав, Владимир Николаевич, время такое: ты на них с шашкой на коне, а против тебя – танк с пушкой…

И вдруг он потух как-то. Сдулся.

Ладно, говорит, чего мы собачимся по пустякам. Если считаешь, что надо отдать – отдавай. Там же твоя фамилия стоит, меня в этой истории вообще нет. Соглашайся, и дело с концом, и пойдем уже выпьем. Раз мы теперь богаты и знатны, как Кочубей, пошли в «Хачапури», возьмем коньяка самого дорогого и закуски, какой захотим, и устроим настоящее гульбище.

Как я в тот вечер домой дорогу нашел – загадка. Мы с коньяка начали, вином продолжили и в конце еще чачей догнались. Помню только, что очень хотелось встать на четвереньки и так передвигаться. Но перед подъездом уже в руки себя взял, конечно, соседи же могут увидеть.

– Не сердись, – говорю, – Нина, пожалуйста, не мог я позвонить. Мы тут с Толей себе позволили. Но это не просто так. Мы важное обсуждали, но это не важно. И все нормально, вообще. Самое главное – деньги будут. Скоро. И много. Можем Майку в Турцию свозить. И вообще. Серьезно.

– Супу тебе, – спрашивает, – налить тарелку?

– Ты, Нина, святая, у тебя должны бы уже крылья прорезаться, и как же мне с тобой повезло, что я тебя люблю.

– Давай, давай, ешь, пока горячий. Что у вас случилось-то, что за деньги? К Петросяну, что ли, нанялись репризы писать?

– Поуважительнее, – отвечаю, – разговаривай со знатным добытчиком и опорой семьи. Сценарий продали, ну этот… ты знаешь.

– Как, кому?

У меня язык еле ворочается, но рассказал.

Она помолчала. Потом спросила:

– А Толя что?

– Ну, нормально. Радости, конечно, не через край, но деваться-то куда? Питаться как-то надо