Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

– Подумаю. Только мне в «Макдональдс» лучше.

– «Пушкин», как я догадываюсь, кажется избыточно буржуазным?

– Мне у тебя кое-что спросить надо.

– Наконец-то пригодилась отцовская мудрость и знание жизни… валяй, я специалист по всем вопросам.

– Я сценарий прочитала. Ну, тот…

Что пил – что не пил… как рукой сняло, голова только болеть начала.

– Где взяла?

– Мама дала. Я сама попросила, а то они как соберутся, всегда о нем говорят.

– Ясно. И?

– Мне понравилось.

– Это хорошо.

– Только я не понимаю, пап… Ну вы же с мамой из-за этого… ну, в смысле… нет? Правду только скажи, не загоняй, как мама.

– За базаром следи, когда о маме речь.

– Она про тебя то же самое говорит, в смысле, чтобы я… вот этими словами…

– Ладно, не об этом… Я не знаю, Майка, из-за чего. Сначала думал – да, из-за этого… теперь не знаю… Ну что ты хочешь, все-таки времени много прошло…

– Но я не понимаю – вы же с ней одинаковые?

– То есть?

– Ну вот все эти ваши заморочки – режим там, Чечня эта – вы же к этому одинаково относитесь. Мама вообще говорит, что все начальство гондоны.

– Алё, гараж, не все надо в рот тянуть, что на улице валяется. И что значит «эти ваши… заморочки», как ты выражаешься… А вам что, это все побоку? Вот тебе лично? Тусовке твоей?

– Ну да… Нет, ты подожди, не сердись. Но мы об этом вообще не разговариваем. Это же все давно было. Вы про это знаете, а мы-то что?

– Но ты-то все понимаешь? Я же тебе про все объясняю, нет? Мама, как выясняется, тоже в стороне не стоит.

– Я, положим, что-то знаю, я помню, что ты объяснял… но, пап, ну кому это сейчас надо?

А и правда, думаю. Мне когда было столько, сколько ей сейчас, – сильно я вдавался, о чем родители на кухне говорили? Вот это все – Горбачев туда, Ельцин сюда, реформы какие-то… Меня всерьез интересовал только состав «Динамо» и какого цвета трусы на Ленке Поповой. Почему Майка должна быть другая? Говорил же я Нинке – рано… но что теперь делать?

– Ты про Беслан слышала?

– Это там в школе что-то случилось? Да, нам на ОБЖ рассказывали, но я не точно помню.

– О-хо-хо, Майка… вот я тебя как-нибудь попрошу мне про рэп рассказать, вот я посмеюсь-то… Ладно, я попробую, что поймешь – то поймешь. Там, в этом Беслане заложников взяли, тысячу с лишним человек… Тебе тогда два года было.

– Детей?

– И детей тоже.

– Зачем? В смысле – кто? Чего хотели?

– Там мутная история. И не в этом дело. А в том, что был штурм, и триста с лишним человек убили. И детей тоже. Вот… после этого мы, я и… ты в курсе, что я не один этот сценарий писал?

– Я знаю, еще дядя Толя Вершинин, я его помню, ну не хорошо, конечно, но помню, высокий такой.

– Да. Правильно. Мы вдвоем его писали. А потом… да, потом оказалось, что он никому не нужен. А еще потом нам говорят – продайте, все равно вы с ним ничего сделать не сможете, возьмите деньги и исчезните, а будете упираться – останетесь и без денег, и без работы. Мы и продали. Точнее, хотели, но не успели, потому что… потому что… если честно, то я сказал первый – давай согласимся, и Толю уговорил. А он погиб сразу после этого…

– А сценарий продали?

– Нет, лежит. Вот ты прочитала.

– А чего тогда? Я правда не понимаю.

– Майка, это трудно объяснить. Тут много есть вещей, которые ты пока… Ладно, я просто скажу, а ты выслушаешь. Что не поймешь – спросишь… или потом еще об этом поговорим. Мы это писали не для денег… то есть как… короче… Нет, так я плохо объясняю. Мы это сделали после Беслана. Потому что мы знали, кто виноват, что людей убили. И мы хотели сказать правду. Мы думали, что нам за это спасибо скажут. Хрен на рыло, извини, пожалуйста, и никогда не повторяй. Вместо этого у нас начались неприятности. И чтоб тебя не грузить подробностями – мы прогнулись. Если честно, я первым, потом Толю уговорил, и мне иногда кажется, что он из-за этого… Все, правда, хорош, остальное – лишние тебе подробности…

– Так не продали же?

– Согласились продать, этого достаточно. Предали, значит. Я предал.

– Во-во, все точно, мама так и говорит – он пока себя не сожрет с потрохами, не остановится.

– Что-нибудь еще она говорит?

– Да, еще две вещи. Во-первых, кастрюля у тебя есть какая-нибудь? Суп перелей. Она сказала термос забрать, если ты дома, я тебе в субботу другой суп привезу.

– А вторая?

– Мама говорит, что, если ты не вернешься, она лет двадцать еще подождет и потом в доме престарелых найдет себе другого.

* * *

«Сериалом» этим я хотел пожаловаться на жизнь, но не получилось. Потому что жаловаться на жизнь – дурацкое дело. Более легкое занятие в России, чем быть пессимистом, – только пьяных обкрадывать.

Время, в которое мы все живем, – да, без слез на него не взглянешь, но бывало и много хуже. И когда-нибудь и оно закончится. Важно этот момент застать людьми. И тогда все будет хорошо. В крайнем случае – как обычно.

Когда это случится, я, например, вернусь к своей любимой российской журналистике (или она ко мне). А может быть, уже и нет, там посмотрим. В положении безработного есть свои плюсы.

Хотя сочинительство все-таки дается мне сложно. Единственный рассказ, который получилось придумать, не подглядывая за жизнью – «Справили, называется». Но он о том, как все решится. Вообще все.

Справили, называется

Есть номера, которые, когда высвечиваются, самое разумное – не отвечать. Вот на этот – точно не надо бы. Но деваться некуда – или сейчас ответишь, или потом все равно придется перезванивать. Потому что общая собственность – дело такое, бесконечное. То налоги какие-нибудь, то, не дай бог, капремонт, то что-то переоформить надо, и подпись твоя нужна как одного из собственников.

Самое обидное, что собственник ты только на бумаге, а время тратишь свое, настоящее. Шесть лет назад выписываться было особо некуда, поэтому решили, что пусть будет как есть, а так – конечно, она твоя, эта квартира, о чем речь, я же ушел, не ты.

Все как обычно – ни тебе здрасьте, ни как дела. Мне, говорит, помощь нужна.

Ну?

Тут начинается история. Ни с кем больше, конечно, такое произойти