Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

И мать видишь трезвую только по большим праздникам. А вокруг – девяностые, у всех жизнь под откос. И мечта у тебя одна – пожрать когда-нибудь от пуза. Да от такой действительности ты в армию не пойдешь, ты туда побежишь. А там что? Тот же барак только с дедовщиной. А тут Чечня. И он попадает в плен, там тоже, можно догадаться, жизнь не сахар.

И тут ему впервые в жизни фартит – его освобождают, привозят в Москву, отогревают. Потом любовь случается, они поженились, о детях, наверное, думали, ну и вообще, просто счастье. И тут фарт кончается, и все счастье, которого и так-то было с гулькин хрен, псу под хвост.

Смотри, это же человек, которого предали все: собственные родители, государство, причем два раза – сначала в Чечню его отправили и сдали там, потом менты эти… менты – это же государство, нет?

И когда все рухнуло, вся жизнь, вообще ничего больше нету вокруг, ему остается одно – отомстить. Ты бы как на его месте поступил? Вот именно.

Это же как с этими козлами было к семнадцатому году, когда они всех гоняли: евреев там, поляков, потом в войну ввязались, и им ответка досталась, причем самая страшная, как всегда, – от народа-богоносца. Эти суки ведь тоже дождутся. Им и от чеченцев прилетит, и от всех остальных, но больше всего – от своих.

И мы с Толей докрутили этот сюжет и концовку придумали. За день сделали. Да какое там – за вечер.

Знаешь, куда он делся? – спросил Толя. В Чечню он бежал, к тем людям, которые его в плену держали. Это единственное место, которое он знает, кроме Архангельска своего, и там его не найдут, а главное – там к нему относились по-человечески, хоть и плен.

И он добежал, и его приняли, и он прижился, может быть, даже девушка какая-нибудь местная начала в его сторону поглядывать. Короче, жизнь как-то стала налаживаться – и тут опять война, и ясно, что, когда свои придут, его первым и притянут.

Загнали, короче, нашего фигуранта в угол, и он в конце концов выставляет счет. Находит еще таких же отмороженных, как он сам, точнее, отчаявшихся, и берет сотню с лишним человек в заложники.

Все это в церкви происходит под Москвой на пасху. Попам у него тоже есть что предъявить, он к ним бросался когда-то, и к православным, и к мусульманским, но хорошим это не кончилось.

Но дело не в этом, а просто церковь – легкая цель, заложники сами собираются, и оборонять ее нетрудно.

И вот он выдвигает требование: пусть президент выступит по телевизору и попросит прощения за две войны, тогда всех отпустим, нет – убьем. А для этого вызывает к себе переговорщиков – единственных людей, которых он знает и которым худо-бедно доверяет, – тех двоих журналистов, которые его по бартеру когда-то из плена освободили и в Москву приволокли.

Один соглашается идти, второй отказывается: семья, дети, то да сё, или испугался он, или просто зачем ему это нужно? Второй тоже не Дон Кихот, но у него любимая женщина правильная, она говорит – иди, деваться некуда.

Президент, ясное дело, посылает всех с этими требованиями – мы, типа, с террористами не торгуемся. И тогда переговорщик сообщает нашему герою – ему поручили – что все, мол, ситуация безнадежная, будет штурм и на жертвы им плевать. Но все-таки не совсем плевать, потому что выборы скоро, поэтому они вот что предлагают. Вы заложников отпускаете и сдаетесь, а они вам предъявляют не терроризм, а злостное хулиганство, это не больше пятерки, то есть через два с половиной года УДО, и еще денег дадут. Иначе поубивают всех: и вас, и заложников.

А тот вдруг – да я и не рассчитывал, что они согласятся. И вообще, мы сейчас всех отпустим.

Как так? Без всяких условий?

Без всяких. Только кое-что мне скажите. Вот тогда, десять лет назад, когда я у вас в редакции жил и за пивом бегал, я же все ваши разговоры слушал. Вот вы верили в то, что говорили?

Ну… да. В общем.

А почему тогда все так получилось потом – наоборот?

Ну трудно объяснить. Плохо верили, значит. И не все.

А меня зачем из плена вынимали и в Москву тащили? Жалко стало или материал хороший можно было сделать?

Не знаю уже. И то и другое, наверное.

А дальше что будет?

Не знаю. От тебя теперь зависит.

А от вас? Вы же можете все рассказать? Вам же верят? Или уже нет?

И от нас тоже. Наверное. Верят не верят – не знаю. Знаю, что надо стараться, а там уж…

А, ну ладно. Забирайте заложников и идите. Только молча. Ничего больше не говорите.

И они отпускают всех. И сразу после этого взрывают церковь. Вместе с собой.

На прощание один герой наш сказал другому: раз вам еще, может быть, верят, так идите и рассчитайтесь за всех.

Вот же мы с тобой два сукиных сына, подытожил Толя, когда точку поставили. В смысле, два Пушкиных. И будет нам с тобой за это скощуха на Страшном суде. Потому что втравливали малых сих во все это дерьмо мы всей, прости господи, интеллектуальной элитой, но некоторые вовремя раскаялись и написали явку с повинной. Талантливо, между прочим, написали…

У нас же как все устроено? Дал одному что-то прочитать – через два дня выясняется, что читала уже вся студия, вплоть до гримерш и осветителей. Если хочешь уложиться не в два дня, а в один – просто возьми с первого читателя слово, что он больше никому это не покажет, и можешь быть спокоен.

Мы с Толей в одночасье героями стали и красавцами. Гамбургский счет есть гамбургский счет – когда дело сделано хорошо, все это признают, как бы кто к кому ни относился и что бы там про себя ни думал. Вы гении, старики, Венеция и Канны ждут вас. Да мы и сами это знали: уж больно точно все легло.

Когда уже прочитали даже студийные водилы, мы решили, что пора – настало время превратить восторженное общественное мнение в конкретные административные решения.

Вот, Владимир Николаевич, сказал я главному редактору Вахтину, такая тут родилась сценарная заявка в свободное от текущей работы время. Дураку понятно, что он уже ее видел, но ритуал мы оба соблюсти обязаны. Хорошо, говорит, посмотрю.

Один я к нему пошел, без Толи. На студии не любят, когда режиссеры под сценариями подписываются. Потому