Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Что происходит, когда мы начинаем все доводить до предела? Клаузевиц знал, что такое возможно, но предпочел прикрыть это знание рассуждениями о стратегии. Ответа на этот вопрос мы от него не получим, и сегодня настало время добиться его самим.

Нам нужно набраться смелости и признать, что именно мы, французы и немцы, несем ответственность за нынешнюю разруху, потому что масштабы наших амбиций совпали с границами целого мира. Это мы поднесли огонь к пороховой бочке. Скажи кто–нибудь лет эдак тридцать назад, что эстафета Холодной войны перейдет к исламистам, его сразу же подняли бы на смех. Скажи лет тридцать назад мы сами, что военные и природные явления в евангелиях переплетены меж собой или что апокалипсис начался в Вердене, как нас приняли бы за Свидетелей Иеговы. Единственным двигателем технического прогресса всегда была и остается война. Ее исчезновение в качестве социального института в связи с изобретением воинской повинности, а затем и тотальной мобилизации, повергло весь мир в кровь и огонь, а мы в нашем нежелании это видеть лишь поощряем этот порыв к худшему.

Клаузевиц обладал удивительным интуитивным видением того, как история ускорила внезапно свой бег, но туг же поспешил его скрыть, попытавшись выдержать свою книгу в сухом тоне ученого технического трактата. Поэтому мы должны завершить Клаузевица, становясь на путь, который он бросил, и следуя им до конца. С этой целью мы обращаемся к текстам, которые никто и никогда как будто бы не читал всерьез: к трактату Клаузевица и апокалиптическим текстам, актуальность которых в свете первого становится видна наиболее ясно.

Мы не будем делать из автора «О войне» козла отпущения, как это делали в свое время Сталин и Лиддел Гарт — один из наиболее прославленных его комментаторов, — но и той робостью, с какой вставал на его защиту Раймон Арон, также не удовольствуемся. Если нам пока что не удалось разобраться в этом тексте как следует, то, быть может, именно потому, что его стишком часто критиковали и защищали. Складывается впечатление, что никто до сих пор так и не захотел понять центральную интуицию Клаузевица, которую он пытается ухватить, и этот упорный отказ весьма любопытен. Подобно всем охваченным ресентиментом великим писателям, Клаузевиц одержим. Стремясь превзойти в своей рациональности всех предшествовавших ему стратегов, он внезапно заглядывает краем глаза в совершенно иррациональную реальность, а затем отступает и делает вид, что ничего не видел.

Завершить интерпретацию «О войне» означает сказать, что ее смысл — религиозный и что лишь религиозная интерпретация дает надежду дойти до ее глубочайшей сути. Клаузевиц мыслит отношения между людьми как миметические, хотя, будь он философом, руководствовался бы принципами Просвещения. У него было все необходимое для демонстрации того, что мир будет чем дальше, тем больше стремиться к пределу, но всякий раз его воображение опережает и ограничивает его интуицию. Рационализм Клаузевица очень сильно тормозил как его самого, так и его комментаторов; вот доказательство — если есть еще нужда в доказательствах — что для понимания открытой ими реальности нам следует обратиться к иной форме рациональности. Наше общество — первое в истории, которое догадывается о своей способности совершенно себя уничтожить, но. чтобы вместить подобное знание, нам еще не хватает веры.

Задача наставить нас в этой новой рациональности выпала вовсе не богословам, а кабинетному стратегу, умершему в пятьдесят один год от непонимания окружающих — военному теоретику, которого возненавидят во Франции, в Англии и в Советском Союзе, — пламенному писателю, неспособному оставить кого–либо равнодушным. Однако же будущего у его идей не было. Нам нужно уметь найти в его текстах подводное течение, которое, несмотря на несовершенство своего выражения, приоткроет нам завесу реальности. Durch diese Wechselwirkung wieder das Streben nach dem Äußersten, «нисходить во тьму внешнюю посредством этого взаимодействия»{9}: не отдавая себе в этом отчета, Клаузевиц не только открыл формулу апокалипсиса, но и связал ее с миметическим соперничеством. Но кто услышит эту истину в мире, по–прежнему не желающем видеть неисчислимых последствий разрывающих его на части миметических конфликтов? В своем выступлении против Гегеля и всей современной мудрости Клаузевиц не только оказывается прав, но и эта его правота означает для человечества сущий кошмар: этот бел–лицист увидел такое, чего кроме него не видел никто. Уснешь на вулкане — вот чёрт и явится.

Вслед за Гельдерлином я верю, что лишь Христос может помочь нам встретиться с этой реальностью лицом к лицу и не сойти при этом с ума. Апокалипсис не знаменует собой конца света: он дает нам надежду. Увидевший реальность не будет ввержен в совершенное отчаяние бездумной современности, но вновь откроет для себя мир, исполненный смысла. Мы обретем надежду лишь в том случае, если найдем в себе смелость задуматься о нависшей над нами угрозе, но для этого нам придется дать решительный бой как нигилистам, для которых все — лишь язык, так и «реалистам», отказывающим разуму в его способности отыскать истину: чиновникам, банкирам, военным и всем прочим, кто претендует на то, что спасает нас, с каждым днем повергая мир во все больший хаос.

Добровольно идя на распятие, Христос являет нам «сокровенное от создания мира», иначе говоря — само его основание, единодушное убийство, на кресте впервые выведенное на чистую воду. Архаическое религиозное могло продолжать функционировать и защищать общество от его же собственного насилия, лишь скрывая воспроизводимое в ритуальных жертвоприношениях учредительное убийство. Разоблачив его, христианство уничтожило невежество и суеверие, без которых религия немыслима, и добилось такого прорыва в познании, какого до тех пор нельзя было себе и представить.

Освобожденный от жертвенных уз, человеческий разум изобрел науку, технологию и все, что есть в культуре хорошего и дурного. Наша цивилизация — самая творческая и могущественная из всех когда–либо бывших, но вместе с тем также самая хрупкая и уязвимая, ведь у нее больше нет тех средств самозащиты, какие были в архаическом религиозном. Лишенная жертвоприношений в широком смысле слова, она рискует уничтожить самое себя, если не поостережется — а этого, очевидно, не происходит.

В Первом послании к Коринфянам апостол Павел писал: «…проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал: ибо если бы познали, то не распяли бы Господа Славы» (1 Кор 2:7–8). Что это, мания величия? Не думаю. «Власти века сего» — и все, что Павел называет «Начальствами и Властями», — это государственные структуры, основанные на эффективном, за счет своей потаенности, учредительном убийстве, и в первую очередь — Римская империя, в абсолютном плане бывшая сущим кошмаром, но в относительном — вещью незаменимой