Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

и уж точно лучшей того тотального разрушения, о котором предупреждает нас христианское откровение. Еще раз повторюсь: это не означает, что христианское откровение является чем–то дурным. Оно прекрасно, но мы неспособны полностью его воспринять.

Механизм козла отпущения сохраняет свою эффективность лишь до тех пор, пока мы верим в его вину. Если кто–то делает козла отпущения, то он не ведает, что творит. Понимание принципа работы этого механизма навсегда ломает его и ввергает мир в пучину миметических конфликтов без возможности их разрешить. Таков неумолимый закон устремления к крайности. Защитная система козла отпущения разрушается нарративами о Распятии, которые обнаруживают невиновность Иисуса и всех подобных ему жертв — хотя и не сразу, а постепенно. Человечество учится и отступает от жестоких жертвоприношений, но делает это очень медленно и почти всегда само об этом не знает. И лишь в наши дни этот процесс достиг замечательных результатов: насколько же комфортней теперь стала жизнь, хотя в будущем она и обещает стать гораздо опаснее.

Чтобы откровение перестало представлять для нас какую–либо угрозу, необходимо всего лишь вести себя так, как говорил Христос: воздерживаться от любого насилия и отречься от устремления к крайности. Ибо стоит ему зайти еще хоть чуточку дальше, как оно приведет к полному исчезновению жизни на планете — именно эту возможность и разглядел Раймон Арон, читая Клаузевица. Вслед за этим он написал впечатляющий том с целью выкинуть эту апокалиптическую логику из головы и любой ценой убедить себя, что худшего можно еще избежать и что «сдерживание» будет неизменно торжествовать. Подобное упражнение в религиозной прозорливости хотя и бесконечно превосходит возможности большинства, но и его недостаточно. В интерпретации этого текста нужно зайти еще дальше: она должна быть завершена.

Начиная с «романтического обращения» «Лжи романтизма и правды романа» все мои книги были более или менее явными апологиями христианства, и теперь мне бы хотелось, чтобы в этом вопросе была достигнута полная ясность. Понять сказанное нами со временем будет куда как проще, поскольку мы очевидным образом со все возрастающей скоростью движемся к уничтожению мира. Христианство выворачивает учредительное убийство наизнанку и обнаруживает все то, что для работы жертвенных, ритуальных религий должно оставаться сокрытым. Именно христианство Павел называет «взрослой пищей» в сравнении с молоком — «детской пищей» архаического религиозного. «Инфантилизм» греков чувствовал иногда даже Ницше. Ситуация становится еще более безумной в свете того, что христианство — вот парадокс! — пало жертвой им же самим открытого знания. Абсурдным образом его постоянно путают с мифом (которым оно, конечно же, не является), так что оно остается вдвойне непонятым как его противниками, так и его защитниками, весьма склонными смешивать христианство с архаической религией, которую оно демистифицирует. Именно христианство является источником всякой демистификации, и более того: единственная истинная религия — та, которая демистифицирует религии архаические.

Христос пришел занять место жертвы и поместил себя в самое сердце системы, чтобы разоблачить ее скрытые механизмы. Этот «второй Адам», по выражению святого Павла, открыл нам. что же случилось с «первым». Страсти Христовы научают нас, что человечество возникает из жертвоприношения и рождается вместе с религией, ибо лишь она могла сдерживать конфликты, которые иначе истребили бы первые общины. Однако Страсти не уничтожили религиозное. Миметическая теория стремится не доказать, что миф бесполезен, а понять основополагающее отношение преемственности и разрыва между Страстями и архаическим религиозным. Божественность Христа предшествует Распятию и вносит радикальный разрыв с архаикой; однако его воскресение находится в совершенном преемстве со всеми более ранними формами религии. Именно такова цена исхода из религии. Удачная идея человека должна быть основана на удачной идее Бога.

Связанные жертвенным механизмом, люди в смятении своем решили, что Тот, кто дал ход всему «делу», то есть линчеванию жертвы, жив — разве могли они думать иначе? Они были ожесточены друг на друга — а он примирил их. Они выжили — а это значит, что он воскрес. В процессе своего научения люди — и даже еще не вполне люди — становятся таковыми, лишь соизмеряя самих себя с божеством, и близится час, когда Бог сможет явить себя им всецело.

Понятно, почему Христос внушал апостолам страх, но для нас он стал также и единственным Образцом, что помещает человека на должном расстоянии от божества. Христос пришел открыть нам, что царство его не от мира сего, но что люди, осознав механизмы собственного насилия, могут составить себе ясное представление о том, что находится за их пределами. Каждый из нас может стать сопричастным его божественности, если откажется от насилия. И все же теперь, отчасти благодаря Клаузевицу, мы знаем, что этому не бывать. Парадокс заключается в том, что мы начинаем в полной мере воспринимать евангельское послание лишь в эпох, когда устремление к крайности становится единственным законом истории.

Христианское откровение утвердило все религии в их отношении к божественному, отверженному современным миром. Оно подтвердило все то, что виднелось в них смутно. В некотором смысле воскресение Христа было истинным именно потому, что он поместил себя в матрицу воскресений ложных. Поскольку архаические воскресения восстанавливали мир и порядок в обществе, облагодетельствованные ими люди находились в реальном отношении к божеству: во всех мифах было что–то и христианское. Однако разоблачение невиновности жертвы в Страстях сделало позитивным то, что оставалось еще негативным в мифах: теперь мы знаем, что жертвы не бывают виновны в принципе. «Сатана» становится иным именем для священного, разоблаченного и обесцененного Христовым вмешательством. Отказавшись от идеи божественного насилия, но не от реальности зла. Второй Ватиканский собор сделал в этом плане решительный шаг вперед.

В нынешнее время «книжники и фарисеи» — главным образом университетская публика, — с удвоенной яростью наступают на христианство и уже в который раз празднуют его скорое исчезновение. Эти несчастные не понимают, что сам их скептицизм является побочным продуктом христианской религии. Избавление от былой жертвенной идиотии ускорило прогресс, устранило всякого рода препятствия на пути развития человечества, содействовало всем тем изобретениям и технологиям, которые делают нашу жизнь более обеспеченной и комфортной — по крайней мере, на Западе, — да, все это прекрасно, но верно и то, что эта идиотия некогда была силой, которая ограничивала нас в совершенствовании средств убийства. Именно ее нам сегодня парадоксальным образом более всего не хватает.

Из всех христиан сегодня об апокалипсисе говорят лишь фундаменталисты, однако же их представление о нем — совершенно мифологическое. Они полагают, что по пришествии конца света насилие будет исходить от самого Бога, без такого жестокого Бога они обойтись не в силах. Странно, но они не видят, что и нашего собственного, дамокловым мечом нависшего над нашими головами насилия