Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Весь труд по составлению и редактуре этой книги целиком лег на плечи Бенуа Шантра, на основании наших долгих бесед с которым она и была написана. Финальный ее вариант мы утверждали вместе. Мы тщательно изучали текст Клаузевица, и радость общения становилась еще более полной от принесенных им удачных находок и встреч. Проносясь один за другим перед нашим мысленным взором, писатели, мыслители, поэты и другие выдающиеся личности составили наконец единый наш пантеон. Это было навроде того, что я называю «общением святых». Следует полагать, что поднятые нами на основании этого единственного текста проблемы были по своему масштабу достойны этих фигур, центральной из которых я полагаю Гельдерлина. Современник Гегеля и Клаузевица, напряженно наблюдавший за европейским конфликтом, он сумел разглядеть, что будущее мира будет разыгрываться в столкновении Страстей с архаическим религиозным, и Христа — с греками.

Именно этот апокалиптический момент и служит недостающим звеном между тщательным изучением трактата Клаузевица и размышлениями о судьбах Европы. Заимствуя аналитические средства из антропологии, истории, литературоведения, психологии, а также философии и богословия, в час, когда европейский мир стал хрупким как никогда, мы выступаем за подлинный диалог между Францией и Германией, потому что именно загадочной ненависти между этими странами суждено будет стать альфой и омегой Европы.

В ходе наших встреч мы постоянно подчеркивали, что отношение скрыто во взаимности и что лишь примирение может выявить, что есть дурного в войне. «Знаки времен» таковы, что будущее решается здесь и сейчас: как опытный стратег просчитывает события наперед, так и пророк должен уметь читать в книге грядущего. Но насилие — тем более грозный противник, что оно всегда одерживает победу. Стремление к войне, которое, согласно Клаузевицу, характерно для обороняющегося в его выступлении против того, кто стремится к миру, то есть ко лжи и господству, может поэтому стать даже своего рода духовной практикой. Не призывал ли нас и Христос: «будьте мудры как змии» (Мф 10:16)? В эпоху, когда не стало самой войны, разразилась жесточайшая из всех войн. Нам предстоит дать бой насилию, которым невозможно уже управлять, которое невозможно держать в узде. Но что, если одержать верх — не главное? Если сама битва важней победы?

Считать, что победа важнее всего — достояние слабых. И напротив, если мы ценим битву, то за ней приходит и обращение. Именно в этом смысл героизма, который мы попытаемся определить заново. Лишь приняв бой, мы сможем перейти от насилия к примирению — или, точнее говоря, именно перспектива сражения позволяет нам удерживать в голове возможности гибели мира и примирения между людьми. Выйти из этой амбивалентности нам не дано. Более чем когда–либо я убежден, что у истории есть смысл, и он ужасает — но «там, где опасность, растет и спасительное».

Рене Жирар

I. Устремление к крайности

«Расширенный поединок»

Бенуа Шантр: ваша работа, мсье Жирар, основывается на литературной критике, изучении религиозности в архаических обществах, а также антропологическом прочтении Евангелий и иудейской пророческой традиции. A priori ничто не предвещало того, чтобы вы увлеклись трудами прусского генерала, умершего практически безвестным в Берлине в 1831 году. Как вас посетил этот интерес к Карлу фон Клаузевицу?

Рене Жирар: Это случилось сравнительно недавно, когда в руки ко мне попало сокращенное американское издание его трактата «О войне» и внезапно я осознал, что идеи этого, как вы говорите, прусского генерала чрезвычайно близки моим, и это позволило мне в конце концов приложить основные принципы созданной мною миметической теории к истории — в частности, истории двух последних веков. В своих книгах — если быть точным, в «Насилии и священном», — я уже затрагивал проблему войны, но с точки зрения строго антропологической. Я не мог подойти к ней теоретически, то есть так, как это делали все великие стратеги от Сунь–Цзы до Мао Цзэдуна, — Макиавелли, Гвиберт, Сакс или Жомини. Мне, тем не менее, кажется, что Клаузевиц стоит от них несколько в стороне, поскольку он жил на стыке двух веков войны и засвидетельствовал новую ситуацию в сфере насилия: его подход поэтому является намного более глубоким и намного менее техническим, чем у других. Лишь недавно, таким образом, я начал рассматривать этот конец войны как нечто отдельное от всего прочего. Это постепенное исчезновение социального института, целью которого было сдерживать насилие и управлять им, подтверждает главную мою гипотезу о том, что в течение приблизительно трех последних веков мы являемся свидетелями эрозии любых обрядов и всех институтов вообще. Даже война в некотором смысле способствовала, посредством своих законов и правил, работе по установлению новых форм равновесия на все более и более обширных географических областях. Она перестала исполнять свою роль, скажем, grosso modo, со времен окончания Второй мировой войны. Как получилось, что эта игра внезапно стала игрой без правил? Как получилось, что политическая рациональность потерпела поражение и оказалась бессильной? Вот те вопросы, к ответу на которые мы должны будем стремиться прийти.

Чем дальше я продвигался в чтении трактата Клаузевица, а эту возможность очень скоро предоставил мне его полный перевод на французский, тем больше я был заворожен тем, как в нем, на этих эмоционально скупых, суховатых порой страницах разворачивалась вся драма современного мира, очевидно не имеющая отношения к военной теории. Я, конечно читал книгу Раймона Арона «Философ войны, Клаузевиц» [10], когда она еще только вышла, то есть в конце 70–х, но тогда я был слишком погружен в свои собственные изыскания, чтобы уделить ей должное внимание. Теперь я понимаю, что именно рационалистическое прочтение Арона помешало моему вхождению в текст Клаузевица, и что говорит он совсем не о том, о чем Арон хочет заставить его говорить. Упрекнуть его в этом нельзя, потому что сочинение это блестящее и очень характерное для своего времени; скажем, для эпохи Холодной войны, когда верили еще в необходимость сдерживания ядерной угрозы и то, что в политике есть смысл. Сегодня его не то, чтобы очень много. Поэтому я убежден, что мы уже вошли в ту эпоху, когда антропология как инструмент станет полезнее политологии. Мы должны будем радикальным образом изменить всю нашу интерпретацию событий, перестать мыслить подобно людям эпохи Просвещения, осознать наконец радикальность насилия и с помощью этого осознания создать совершенно иной тип рациональности. Этого требуют сами события. Вот зачем нужно читать Клаузевица сегодня. Я надеюсь, что кто–нибудь еще подхватит те мысли, которые я