Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Более того, Клаузевиц уточняет, что «по природе и характеру» имеющихся в наличии сил (то есть собственно вооруженных сил, страны с ее рельефом и населением, союзников) «они не могут быть применены и введены в действие все сразу» и что вследствие этого «природа войны не допускает полного одновременного сбора всех сил». Он добавляет:

Это обстоятельство само по себе не может служить основанием к тому, чтобы понижать напряжение сил для первого решительного действия … человеческий дух в своем отвращении к чрезмерному напряжению сил прикрывается этим предлогом и не сосредоточивает и не напрягает своих сил в должной мере в первом решительном акте [20].

Что происходит дальше? Один противник попросту имитирует другого:

… здесь опять возникает взаимодействие, благодаря которому стремление к крайности низводится до степени умеренного напряжения [21].

И, наконец, в–третьих, война никогда не разворачивается одним абсолютным решительным действием, но ведется относительными средствами. Апокалиптическое воображение сменяется расчетом вероятностей: дальнейшие действия ставятся в зависимость от того, что известно о противнике: о его «характере», его «институтах», «ситуации и обстоятельствах, в которых он находится».

Б. Ш.: Не можем ли мы сделать отсюда вывод, что в случае реальной войны речь идет о выяснении различий между противниками, в то время как в случае войны «в теории», такой, где реальность совпадает с концептом и где правит закон «устремления к крайности», эти различия, наоборот, затушевываются?

Р. Ж.: Именно так. «Устремление к крайности» невозможно рассматривать иначе, кроме как «в теории», то есть когда противники идеально тождественны между собой. Уточняя эту идею в терминах миметической теории, мы могли бы сказать, что условия неразличимости [22] во времена Клаузевица еще не сложились — но однажды, быть может, и сложатся. Ему приходится как бы на время забыть все те правила, что имеют значение в реальных войнах, где «политическая цель вновь выдвигается на первый план». Очевидно, что здесь он делает над собою усилие: он пытается противостоять своей собственной природе и в каком–то смысле успокоить читателя. И вот здесь–то, в том месте, где он берет свои слова обратно, нас поджидает Раймон Арон, который будет использовать эти поправки в своей попытке реконструировать целый трактат, который Клаузевиц непременно написал бы, если бы не погиб от холеры в 1831. Признайте, что это, тем не менее, выглядит захватывающе! В этом — вся гуманистическая вера Раймона Арона, но также и ограниченность его аргумента.

Поэтому нам необходимо вернуться к тексту, а именно к 11 параграфу первой главы, где Клаузевиц пишет, как, оттеснив «логическую фантасмагорию» устремления к крайности, «политическая цель вновь выдвигается на первый план». В этом переработанном тексте Клаузевиц пытается рассмотреть политически управляемый военный конфликт, хотя мы и можем очень хорошо видеть, что война, если так можно сказать, возвращается здесь на свое законное почетное место. Возьмите первый и последний абзацы этого параграфа и оцените разницу в том, каким тоном в них говорит с нами автор. Итак, прежде рассмотрим возвращение политики:

Здесь снова в поле нашего исследования попадает тема, которую мы уже рассматривали (в §2): политическая цель войны. Закон крайности — намерение сокрушить противника, лишить его возможности сопротивляться, — до сих пор в известной степени заслонял эту цель. Но поскольку закон крайности бледнеет, а с ним отступает и стремление сокрушить противника, политическая цель снова выдвигается на первый план. Если все обсуждение потребного напряжения сил представляет лишь расчет вероятностей, основывающийся на определенных лицах и обстоятельствах, то политическая цель как первоначальный мотив должна представлять весьма существенный фактор в этом комплексе [23].

Политическая цель вновь возникает, когда «массы равнодушны» [24]; или, говоря словами Клаузевица, когда «враждебное намерение» преобладает над «враждебным чувством». Проблема, однако же, состоит в том, что «события последних войн» [25] — то есть наполеоновских войн и развязанной ими «тотальной войны», когда уникальный горизонт войны объединял народные «массы», — все изменили. И здесь «устремление к крайности» возвращается под видом непредвиденного столкновения лицом к лицу, под видом ненависти одной нации к другой:

Легко понять, что результаты нашего расчета могут быть чрезвычайно различны, в зависимости от того, преобладают ли в массах элементы, действующие на напряжение войны в повышательном направлении, или в понижательном. Между двумя народами, двумя государствами может оказаться такая натянутость отношений, в них может скопиться такая сумма враждебных элементов, что совершенно ничтожный сам по себе политический повод к войне вызовет напряжение, далеко превосходящее значимость этого повода, и обусловит подлинный взрыв [26].

Это выражение неслучайно. Перейдем теперь к заключительной части параграфа:

Раз цель военных действий должна быть эквивалентна политической цели, то первая будет снижаться вместе со снижением последней и притом тем сильнее, чем полнее господство политической цели. Этим объясняется, что война, не насилуя свою природу, может воплощаться в весьма разнообразные по значению и интенсивности формы, начиная от войны на уничтожение и кончая выставлением обсервационных частей [27].

Что здесь говорится, кроме того, что политическая цель сильна, когда массы равнодушны; и что она слаба, когда они перестают быть таковыми? Иначе говоря, что война перекрывает собой политику? Миру угрожают скорее страсти, чем что–либо еще, но Раймону Арону как рационалисту это не по душе. Эти страсти нашли себе выход в революционных и наполеоновских войнах. Сам принцип войны, скрытый и до сих пор сдерживаемый, был выпущен на свободу. Следовало бы сказать, что он был «почти» выпущен, потому что реальные войны все еще не адекватны своему концепту; Венский конгресс принес на европейский континент относительную стабильность, которая продлится вплоть до самой войны 1870 года и ужаса 1914. Я предпочитаю говорить об «относительной» стабильности, потому что резня в колониях, организация пролетариата как «воинствующего класса» и успех социал–дарвинизма в сознании людей… все это предвещает глобальную катастрофу XX века. Война лишь войну призывает, даже если от Йены до Москвы все еще держится перемирие, которому в отчаянии подчинялся Наполеон, при каждой удобном случае мобилизуя страну и понемногу призывая солдат. А что, если это и был тот самый «мировой дух», который увидел Гегель из своих йенских окон? Пресловутое вписывание универсального в историю и закат Европы. Это не теодицея Духа, а потрясающая неразличимость в действии. Вот почему Клаузевиц одновременно увлекает меня и страшит.

Взаимодействие и миметический принцип

Б. Ш.: Посему не можем ли мы сказать, что если война перекрывает политику, то нам следует мыслить взаимодействие как то, что одновременно провоцирует и отсрочивает устремление к