Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Б. Ш.: Сделаем, если вы не возражаете, небольшой экскурс в историю. После этого можем открыть «О войне». Карл фон Клаузевиц (1780—1831) — прусский офицер, он родился в семье военного и известен был только среди военных. Будучи, как и все его коллеги, горд могуществом своей страны, поражение от армии Наполеона при Йене в 1806 году он воспринял как катастрофу. Этот разгром (король Фредерик Вильгельм III бежал в восточную Пруссию, в то время как почти всю страну оккупировала французская армия) напомнил офицерам их унижение в битве при Вальми, когда 20 сентября 1792 года Фридрих Вильгельм II, наследник своего дяди Фридриха Великого (друга Вольтера), приказал графу Брунсвику командовать отступление, столкнувшись с новым феноменом: армией горожан плечом к плечу с армией мастеровых (союзом «белозадых» и «васильков»), которая вскоре зажжет революционным огнем всю Европу.

Р. Ж.: Не забудьте, что Клаузевиц успел побывать при Вальми, и именно что под началом графа Брунсвика! Я где–то читал, что он уже тогда осознал все огромное значение этой битвы, бывшей на самом деле не более чем канонадой. Это, однако, был первый случай, когда французская армия стала революционной и когда вместо того, чтобы обратиться в паническое бегство, как это бывало два или три раза до этого, французы стояли насмерть. В итоге граф Брунсвик отступил, но без особого ущерба. Полагаю, тут все историки согласны между собой. Согласны они также и в том, что все это имело чрезвычайное значение, поскольку именно с этого момента армия Революции начинает свое сопротивление.

Марсельские горожане, пришедшие под Вальми плечом к плечу с мастеровыми, не удовольствовались тем, что сделали свой гимн национальным гимном Франции: они открыли новую эру, эру всеобщей мобилизации. Йене суждено будет стать одной из самых быстрых побед Наполеона. Все пошло кувырком в какие–нибудь три минуты!

Б. Ш.: Всю новизну этого феномена народного вооружения и призыва на военную службу Клаузевиц понял очень быстро. Вспомним, что принцип революционной экспансии был вынесен на голосование в Конвенте 17 ноября 1792 года. Он предшествовал политике Комитета общественного спасения («Никакой свободы врагам свободы», как провозгласил Сен–Жюст), которая, начиная с марта 1793 года, позволит революционной армии оккупировать Бельгию и Рейнскую область. Это стремление к завоеваниям, ставшее вскоре одним из главных приобретений Революции, определит всю политику Наполеона и его поспешность в создании континентального блока протяженностью от России до Испании, который противостоял бы Британии и ее коммерческим и гегемоническим интересам.

Р. Ж.: Если мы вспомним эти события, то сможем понять весь травматизм Йены в 1806 году. Пруссия, одержимая милитаристской гордыней выскочка, увидела, как вся ее система политической централизации рассыпается, как карточный домик. Нужно было все восстанавливать, строить заново. Клаузевиц, которого недолговременный альянс между королем Пруссии и Наполеоном заставил с 1811 по 1814 дезертировать из страны, чтобы воссоединиться с армией русского царя, будет жить с надеждой на реформу, которой он ждал от Шарнхорста. Подобная реформа оказалась невозможна в свете реакционной политики Фридриха Вильгельма III после Венского конгресса. Никакой конституции в Пруссии не будет. Философические мечты Фридриха Великого, «просвещенного деспота» XVIII столетия, погребены теперь окончательно.

Говорят, что именно Клаузевиц вдохновил стратегию Кутузова. Но карьеру свою он окончит довольно грустно, директором Прусской военной академии в Берлине, где у него не будет даже права преподавать. Его коллеги так и не простили ему того, что он был прав, продолжая войну, тем более, что по закону это вообще была его обязанность. Клаузевиц не смог сыграть той политической роли, к которой стремился. Однако же он извлек из этих исключительных военных событий урок и вплоть до самой смерти размышлял над незавершенным трактатом, опубликованным его супругой уже после его кончины. Сам он мог бы счесть законченной лишь первую главу Книги I. Вот почему из всего труда зачастую цитируют лишь несколько начальных страниц, взятых из первой главы Книги I, посвященной «Природе войны» и резюмирующей содержание всего труда.

Б. Ш.: Эта первая глава под названием «Что такое война?» — текст и в самом деле фундаментальный. К работе над ней Клаузевиц возвращается за несколько лет до смерти, последовавшей в 1931 году, и Раймон Арон усматривает в этом желание переосмыслить вопрос в чуть более политическом и чуть менее милитаристском духе. Арон доходит даже до заявления, что будто существует пробел между этой первой главой Книги I и остальной частью трактата; и что эта первая глава представляет собой законченную целостность…

Р. Ж.: Что не может не означать, как вы убедитесь сами, что он уже столкнулся с какой–то серьезной проблемой! Нам придется исследовать, почему он так на этом настаивает и так подчеркивает этот «пробел». Все указывает на то, что Раймон Арон просто не хочет видеть внутреннего единства всего текста, которое я полагаю несомненным даже с учетом позднейшей редактуры. И я думаю, что в этой первой главе самый тон трактата можно узнать сразу же. В ней заключается вся сущность его предмета и все его напряжение.

Б. Ш.: Она начинается с определения войны…

Р. Ж.: …как поединка.

Б. Ш.: Давайте обратимся к первоисточнику:

Мы не имеем в виду выступать с тяжеловесным государственноправовым определением войны; нашей руководящей нитью явится присущий ей элемент поединка{11}. Война есть ничто иное, как расширенный поединок. Если мы захотим охватить мыслью как одно целое все бесчисленное множество отдельных поединков, из которых состоит война, то лучше всего вообразить себе схватку двух борцов. Каждый из них стремится при помощи физического насилия принудить другого выполнить свою волю; его прямая цель — сокрушить противника и тем самым сделать его неспособным ко всякому дальнейшему сопротивлению. Итак, война — это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю [12].

Р. Ж.: Обратите внимание также на то, что за этим определением войны, к которому мы еще вернемся, следует ремарка, сделанная уж явно не затем, чтобы успокоить читателя:

Некоторые филантропы могут, пожалуй, вообразить, что можно искусственным образом без особого кровопролития обезоружить и сокрушить и что к этому–де именно и должно тяготеть военное искусство. Как ни соблазнительна такая мысль, тем не менее, она содержит заблуждение и его следует рассеять. Война — дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для нее самые пагубные [13].

Что Клаузевиц здесь хочет до нас донести? Две вещи. Прежде всего то, что настала эпоха, когда так называемой войны в кружевах, войны XVIII века, больше нет; и еще то, что непрямая стратегия является «заблуждением, имеющим