Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

своим источником добродушие». Это последнее заявление демонстрирует — хотя это и не удивительно, — что Клаузевиц игнорирует всю китайскую стратегию, четко нацеленную на победу в сражении еще до того, как оно начнется. Но речь идет и еще об одном вполне ясном суждении на сей счет: первенство непрямой стратегии (предпочитающей скорее маневрировать, чем сражаться) зачастую является признанием в слабости. Ум, таким образом, должен служить грубой силе, поскольку именно она становится здесь во главу угла:

Применение физического насилия во всем его объеме никоим образом не исключает содействия разума; поэтому тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови, приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает. Таким образом, один предписывает закон другому; оба противника до последней крайности напрягают усилия; нет других пределов этому напряжению, кроме тех, которые ставятся внутренними противодействующими силами [14].

Отсюда это поразительное определение поединка как «устремления к крайности», которое тут же напомнило мне о том, что я называю миметическим конфликтом. Реальность войны заключается в том, что в ней «враждебное чувство» (страсть к войне) неизменно выливается во «враждебное намерение» (осознанное решение биться):

Итак, мы повторяем свое положение: война является актом насилия и применению его нет предела; каждый из борющихся предписывает закон другому; происходит соревнование, которое теоретически должно было бы довести обоих противников до крайностей. В этом и заключается первое взаимодействие{15} и первая крайность, с которыми мы сталкиваемся [16].

Когда я прочел этот пассаж в первый раз, текст Клаузевица буквально захватил меня. Я внезапно почувствовал, что для того, чтобы понять всю драму современного мира, необходимо следовать за ним. Клаузевиц — великий мыслитель, сегодня я в этом убежден, но по причинам совершенно отличным от тех, на которые ссылается Раймон Арон. Признаюсь вам, что это определение поединка меня одновременно завораживает и пугает, настолько пересекается оно с моим собственным анализом и помогает ему вгрызаться в историю с такой силой, какой я не мог себе и вообразить.

Б. Ш.: Это «безграничное использование силы» представляет собой первую форму взаимодействия, которую Клаузевиц привлекает для определения поединка. Засим следуют два других типа взаимности, имеющих в качестве следствия два устремления к крайности: это цель обезоружить противника (возрастающая по экспоненте с обеих сторон), а также «крайнее напряжение сил» (все более и более взаимная воля к разрушению).

Р. Ж.: И вот внезапно на третьей странице Клаузевиц, как кажется, сам противоречит этому первому апокалиптическому определению. Или, скорее, он признает, что подобная концепция войны (которую он без малейших сомнений называет «оптимистической»…) предполагает такое напряжение, раскручивает воображение до такого предела, что все заканчивается утратой чувства реальности. Это весьма неожиданно. Здесь мы внезапно возвращаемся к понятию реальности, от насильственной взаимности поединка переходя к мирной взаимности того, что Клаузевиц называет «вооруженным охранением». Начиная с этого места Клаузевиц пытается как–то замазать им же открытые глубокие щели. Теперь «устремление к крайности» объявляется «логической фантасмагорией», чистым концептом, не соответствующим исторической действительности. Обратите внимание, что в этом пассаже Клаузевиц, по всей видимости, еще и сожалеет об этом! Он, следовательно, отделяет концепт от его реальности, и делает это из теоретических соображений, которые позволят «абсолютной войне» вобрать в себя все возможные разновидности конфликтов от преимущественно политических до преимущественно милитаристских: концепт войны как поединка становится здесь «точкой референции». И в этом — вся амбивалентность его мысли. На самом деле Клаузевиц не говорит, что реальное отделено от своего концепта, но что реальные войны стремятся ему соответствовать.

Раймон Арон, тем не менее, выстраивает свое доказательство как раз–таки на том, что «абсолютная война» есть не более, чем концепт: тем самым он воздвигает неодолимую пропасть между представлением о войне как о поединке и ее реальностью. Вместе с ним мы находимся в 1976 году, готовясь вступить в последнее десятилетие Холодной войны, эру, когда политике удалось сдержать ядерный апокалипсис. Арон превосходно понимает контекст своей эпохи, но не текст Клаузевица. Именно здесь, в этом сопротивлении разума, тлеет один из последних огней Просвещения: без сомнения изумительный, но нереальный.

Б. Ш.: Раймон Арон, однако же, в полной мере следует за логикой текста: и в самом деле, все складывается так, как если бы в мысли самого Клаузевица человеческий дух был неспособен вообразить себе самое худшее, довести искусство войны до «совершенства», — так что теперь пришлось бы рассматривать взаимодействие в пространстве и времени «реальных» войн.

Р. Ж.: В самом деле. Этот резкий переход от одной крайности к другой, к реальности, или от взаимности насильственной ко взаимности мирной, выглядит крайне загадочно. Но я совершенно не удовлетворен той интерпретацией, которую нам предлагает Раймон Арон. Мы могли бы выразить это еще и так, что в эпоху Клаузевица «устремление к крайности» не может еще найти условий для своего применения; что мы не находимся еще в ситуации апокалипсиса, но постоянно подходим все ближе и ближе к этому абсолюту, к осуществлению первого определения войны; что люди, в определенном смысле, еще пока не способны совместить реальную войну с ее концептом, но однажды станут способны! Это одна из возможных интерпретаций текста. Вот это я почувствовал сразу же. И вот почему у меня сложилось странное впечатление, что после этой краткой и пугающей вспышки апокалиптического озарения Клаузевиц, будто бы отрезвляясь, возвращается к печальной действительности:

Совершенно иная картина представляется в том случае, когда мы от абстракции перейдем к действительности. В области отвлеченного над всем господствовал оптимизм. Мы представляли себе одну сторону такой же, как и другая. Каждая из них не только стремилась к совершенству, но и достигла его. Но возможно ли это в действительности? Это могло бы иметь место лишь в том случае:

1) если бы война была совершенно обособленным актом, возникающим как бы по мановению волшебника и не связанным с предшествующей государственной жизнью.

2) если бы она состояла из одного решающего момента или из ряда одновременных столкновений.

3) если бы она сама в себе заключала окончательное решение, т. е. заранее не подчинялась бы влиянию того политического положения, которое сложится после ее окончания [17].

Итак, во–первых, «война никогда не является обособленным актом» [18], ибо мы знаем, кто наш противник, имеем о нем какое–то представление и не рассматриваем его абстрактно. Во–вторых,

Война не состоит из одного удара, не имеющего временной протяженности … таким образом, уже по одной, этой причине противники в своем взаимодействии не дойдут до предела напряжения сил и не все силы будут выставлены с самого начала