Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Клаузевиц питает к Наполеону какую–то ядовитую страсть: возвращаясь к моим собственным концептам, он находится с ним в отношениях внутренней медиации, в то время как Гюго поддерживает с императором намного менее интенсивную связь. Внутренняя медиация предполагает близость образца во времени и пространстве: именно такова позиция Клаузевица в отношении к Наполеону. Гюго же в 1806 было всего только четыре года, и уж тем более он не был под Йеной! В этом плане Клаузевиц, на мой вкус, куда глубже и куда интереснее, потому что куда более подвержен миметизму. Он мыслит против Наполеона в обоих смыслах этого предлога{33}: вы видите, до какой степени ресентимент может быть плодотворным и «теоретизированным».

Клаузевиц проповедует тоталитаризм: все могущество этой патологии основывается на том, что с его помощью он хочет ответить императору. Есть что–то очень глубокое в этой реальности рессентимента, современной страсти par excellence, в каковом качестве ее видели Стендаль и Токвиль. Сейчас я думаю еще о второй части «Записок из подполья» Достоевского. Сколь необыкновенно близки были все эти люди между собой! Если что–то Клаузевиц и пронес через всю свою жизнь, так это наполеоновское измерение. Но он дает нам и средства пойти совсем другим путем. Он неспособен, тем не менее, дать ясный анализ «взаимодействия», поскольку и самого его грызет изнутри миметизм.

Итак, тезис о том, что взаимодействие одновременно провоцирует и отсрочивает устремление к крайности, справедлив. Оно провоцирует его, поскольку каждый из двух противников ведет себя одинаково, рассчитывая тактику, стратегию и политику другого [34]; оно отсрочивает устремление к крайности, поскольку каждый из них пытается угадать намерения другого, продвигается вперед, отступает, медлит, а также принимает в расчет время, пространство, туман, усталость и все те интеракции, которые составляют суть реальных войн. Люди не прекращают взаимодействовать между собой и в пределах одной отдельно взятой армии (сюда относится и пространная аналитика, выясняющая качества, необходимые для военачальника, к этому мы еще вернемся), и, очевидным образом, находясь в рядах двух враждующих армий. Следовательно, взаимодействие может в одно и то же время быть источником неразличимости и производить различия, работать на дело войны или мира. Если оно провоцирует и ускоряет устремление к крайности, то реальные «движения» во времени и пространстве исчезают, и это странным образом напоминает то, что я в своих исследованиях архаических обществ называю «жертвенным кризисом». И если, напротив, взаимодействие отсрочивает устремление к крайности, оно работает на производство смысла и новых различий. Но все происходит, опять же, по тем причинам, которые я неоднократно пытался раскрыть в своих книгах, и мне кажется, что все мы сегодня охвачены насильственной имитацией: уже не той, что замедляет, стопорит ход вещей, а скорее той, что его ускоряет. Разворачивающиеся сегодня на наших глазах конфликты дают тому немало тревожных подтверждений. Мы начинаем замечать, что осадочная часть конфликта не всегда для нас очевидна, и это может позволить ему вспыхнуть снова в еще более насильственной форме.

Реализм Клаузевица позволяет ему, таким образом, заметить миметический принцип, лежащий в основе человеческих отношений. Но никакой теории из этого он не выводит, будучи обязанным, — чтобы хоть как–то оправдать свое присутствие в Военной академии, — говорить о наступлении, обороне, тактике, стратегии и политике. Отсюда и тот интерес, что вызывает у нас его первая глава, которая кажется вдохновенной благодаря своей противоречивости и из которой Клаузевиц извлекает уроки для своей рефлексии. Эта глава обладает вполне самостоятельной ценностью, но не потому, что противоречит остальному содержанию книги. Напротив, оно проявляется в ней, и очень живо, хотя Арон с этим и не согласен. Я твердо убежден, и уже говорил вам об этом, что Клаузевиц внес куда больший вклад в антропологию, чем в политологию. Вот почему я нахожу у него очень мощно заявленным то, что всегда интересовало меня как антрополога: он пытается помыслить непрерывность, а не прерывность; неразличимость, а не различия. Прочтите, к примеру, раз уж мы следуем за нитью повествования, параграф 14, и вот к чему мы приходим:

Если бы такая непрерывность военных действий имела место в действительности, то она вновь толкала бы обе стороны к крайности. От такой деятельности, не знающей удержу и отдыха, настроение повысилось бы еще сильнее и оно придало бы борьбе еще большую степень страстности и стихийной силы. Благодаря непрерывности операций возникла бы более строгая последовательность, более ненарушимая причинная связь, и тем самым каждое единичное действие стало бы более значительным и, следовательно, более опасным [35].

Условный залог не должен вводить нас здесь в заблуждение: устремление к крайности как угроза, связанная с непрерывностью военных действий, для нас неизменно остается скрыта прерывностью реальных войн (маневров, промедлений, переговоров, отдыха…). Клаузевиц, таким образом, должен был почувствовать, что взаимодействие, понятое как ускоряющаяся осцилляция подобного с подобным, или, иными словами, то, что я называю миметическим принципом или принципом взаимности, намного опаснее, чем кажется на первый взгляд. Когда различия между двумя противниками осциллируют все более и более быстро — туда–сюда, как в кудосе, греческом обряде в честь победителя, который я вспоминаю в «Насилии и священном» [36], — так вот, когда последовательное чередование поражений и побед, в ходе которого противники для того, чтобы сражаться, должны верить в свои различия, сближается со взаимностью, мы приходим к тому, что я называю жертвенным кризисом. В этот критический момент группа находится на грани хаоса: дайте в руки воюющим ядерное оружие, и не будет больше не только самой этой группы, но и целой планеты.

Исходя из этого, я определяю взаимность как сумму невзаимных моментов: заметить ее может лишь внешний по отношению к конфликту наблюдатель, поскольку изнутри вы всегда должны верить в ваши различия и отвечать все более быстро и все более сильно. Внешнему взгляду противники представляются тем, чем и являются: попросту двойниками. В этом, то есть в реализации единства между чередованием и взаимностью, и заключается соответствие войны своему концепту: ускоряющаяся осцилляция различий, переход к некого рода абстракции. Клаузевица эта «логическая хитрость», бесспорно, завораживает. Как если бы он сделал какое–то важное открытие, размышляя над поражением под Йеной в 1806 году, когда хотел ответить Наполеону, перейдя на службу к русскому царю. Поэтому мне хочется сейчас перевернуть вашу формулировку и сказать, что взаимодействие, которое отсрочивало устремление к крайности в эпоху войны в кружевах, теперь ускоряет его, поскольку не является более потаенным. Миметический принцип отныне не скрыт, а находится у всех на глазах, и Клаузевиц служит главным тому свидетельством. Определяющая роль в этом