Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Об этом Клаузевиц и говорит, и не говорит. Он двусмысленен. Но ведь и Софокл в своем «Эдипе–царе» тоже двусмысленен, — он обнаруживает взаимность и все же пытается заставить нас верить, будто Эдип хотя бы чуточку, но виноват… Нет, Эдип невинен. Виновата община. Следует полагать, что насилие, когда мы понимаем его законы, осознаем, что оно взаимно и что оно к нам вернется, вызывает в нас чудовищный ужас. Что же сделали небольшие архаические сообщества? Они нашли выход из положения; они изобрели жертвоприношение — сами того не ведая, неосознанным образом, — перенаправляя свое насилие на жертву отпущения и по необходимости не замечая, что выбор их произволен. Чтобы выйти из кризиса, они всякий раз были вынуждены превращать взаимное насилие в поляризацию всех против одного. И всякий раз было нужно, чтобы взгляд со стороны (видящий взаимность) и взгляд изнутри (не желающий видеть ничего, кроме различий) совпадали, не смешиваясь при этом, между собой. И таким образом было возможно, чтобы все кидались на одного.

Война на уничтожение

Б. Ш.: Можем ли мы выйти из этого возможного кризиса сейчас, когда, как вы говорите, миметический механизм нагнетается в масштабах целой планеты и когда проблему уже нельзя решить с помощью жертвоприношения? Если только это решение проблемы…

Р. Ж.: …не совпадает с исчезновением самой по себе человечности, да, это всего лишь возможность. Геноциды XX века или резня среди мирного населения уже дали нам это понять. Вот та поляризация, которую маскируют от нашего взгляды полярности войн, все эти относительные победы, которые апеллируют лишь к другим войнам и преумножают насилие. Конечно, геноциды были уже и в древней истории; цивилизации исчезали, но только в смысле вечного возвращения религиозного, в смысле обновляющей силы, что казалась неистощимой, но сегодня уже не работает. Я испытал немало головной боли, пытаясь сформулировать эту идею, за которую теперь так держусь: однажды раскрытый принцип взаимности не обеспечивает уже бесперебойной работы этой неосознаваемой функции, как он это делал раньше. Не разрушаем ли мы сегодня лишь ради того, чтобы разрушать? Сегодня насилие, по всей видимости, уже не сдерживается ничем, а устремление к крайности обслуживается и наукой, и политикой.

Принцип ли это смерти, который наконец выдохся и обретается теперь в чем–то ином, чем он сам? Или это, напротив, какой–то фатум? Мне сложно их разделять. Но вместо этого я мог бы сказать, что сегодня мы констатируем все возрастающую бесплодность насилия, которое неспособно уже изобрести даже простейший миф для того, чтобы как–то себя оправдать и остаться скрытым. Это то самое нарастание неразличимости, которое Клаузевиц разглядел за номосом поединка. Резня среди мирного населения, которую мы часто можем наблюдать сегодня, оказывается, таким образом, связана со сбоем в жертвенной системе, с невозможностью сдержать насилие при помощи самого насилия, насильственно изгнать взаимность. Поляризация против жертв отпущения становится невозможной, и подобно заразной болезни ширится миметическое соперничество, которое уже не получится заговорить.

Подобные неудачи в решении проблемы насилия регулярно случаются, когда «устремление к крайности» охватывает две общины: мы видели это в югославской драме, мы видели это в Руанде. Сегодня нам есть много чего бояться в связи с противостоянием суннитов и шиитов в Ираке и Ливане. Повешение Саддама Хусейна все это только ускорило. Буш, с такой точки зрения, — попросту карикатура на все то, что ускользает от неспособных мыслить в апокалиптическом ключе людей политики. Он преуспел лишь в одном: прервал хрупкое сосуществование братьев–врагов столь успешно, что оно испортилось теперь уже навсегда. На Ближнем Востоке, где шииты и сунниты сейчас устремляются к крайности, следует ожидать худшего. Подобная же эскалация, возможно, будет в равной мере иметь место также между арабскими странами и западным миром.

Обратите внимание на то, что она уже началась: эта неразбериха терактов и американских «вторжений», в которой одно является ответом на другое и может лишь ускоряться. Насилие же будет продолжать следовать своим путем. За этим последует противостояние американцев с китайцами: все уже на своих местах, даже если сначала этот конфликт и не обязательно будет военным. Вот почему Клаузевиц ищет убежища и находит его в политике, скрывая изначальное свое прозрение. Это устремление к крайности — феномен совершенно иррациональный, и только христианство, как я полагаю, может его разглядеть. Ибо вот уже более двух тысяч лет назад оно открыло всю тщету принесения жертв, — к вящему неудовольствию тех, кто хотел бы еще верить в их пользу. Христос отнимает у человечества его жертвенные костыли и ставит его перед ужасным выбором: либо верить в насилие, либо нет. Христианство означает неверие.

Б. Ш.: Ваши слова доказывают противникам вашей теории, что она не так уж абстрактна и «систематична», как им бы хотелось думать, а напротив, касается актуальных событий. Она может оказаться ключом к осмыслению определенных исторических процессов; чтобы лучше понять, например, то, что отмечали уже Эрнст Нольте или Франсуа Фюре, концепты которых очень близки к вашим — то, что они отмечали, но не додумывали до конца.

Р. Ж.: Нам и правда следовало бы упомянуть «Европейскую гражданскую войну» Нольте и «Прошлое одной иллюзии» Фюре. Эти исторические исследования прекрасно описывают все то, к чему, как я полагаю, дает ключ миметическая теория. Эрнст Нольте, в самом деле, постоянно говорит о «пугалах–образцах» [43] в смысле того миметизма, что образовывал тесную связь между большевизмом и нацизмом; и это, по его мнению, делает нацизм миметическим ответом на большевизм. Здесь речь идет в точности о том, что в миметической теории называется образцом–препятствием. Это крайне существенное историческое открытие. Антропологическая точка зрения, которая могла бы помочь ему лучше сформулировать свое прозрение, однако же, у Нольте отсутствует. Франсуа Фюре, у которого в отличие от него нет каких–либо националистических a priori, кажется мне гораздо более убедительным, и именно когда он возвращается к военной травме 1914 года, чтобы попытаться раскрутить на винтики ее механизм.

В реальности же нам следовало бы вернуться на куда большее количество лет назад! За это как раз и берется открытие принципа насилия. Поэтому у нас есть антропологическая трактовка первородного греха: первородный грех — это месть, нескончаемый цикл мести. Он возникает с убийством соперника. А религия — это то, что позволяет с этим грехом жить. Вот поэтому–то лишенные религии общества и уничтожают сами себя. Месть отсутствует у животных, которые никогда лишний раз не подвергнут себя опасности. Лишь сочетание интеллекта и насилия