Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

позволяет говорить о первородном грехе и раскрывает весь смысл различия между животным и человеком. Эта реальность определяет значение всех религий, за исключением христианства, упраздняющего временную функцию жертвоприношения. Рано или поздно лишенные жертвоприношения люди либо откажутся от насилия, либо взорвут всю планету; они войдут в состояние благодати или же в смертный грех. Можно, таким образом, сказать, что если религии изобретают жертвоприношение, то христианство его у них отнимает. Основополагающую мысль на сей счет высказывает Паскаль, называя первородный грех тем, что определяет человека:

Несомненно, ничто нас так жестоко не задевает, как это учение, а меж тем без этой тайны, самой непостижимой из всех, мы непостижимы для самих себя. Узел нашего существования завязан на дне этой пропасти так, что человек еще более непонятен без этой тайны, чем эта тайна непонятна человеку [44].

Мы находимся у Паскаля в неоплатном долгу. Он мгновенно увидел и понял все «пропасти» в фундаменте. Если Декарт представляется ему «бесполезным и неуверенным», то именно потому, что тот мнил себя в силах выстроить что–либо на основании cogito, «вывести» из него небо и звезды! Но никто не начинает ничего, что можно было бы начать, — разве что по благодати. Грех — это уверенность в том, что мы можем начать что–то сами. Но мы никогда не начинаем, мы всегда только отвечаем. За меня всегда решает кто–то другой и тем самым заставляет меня ему отвечать. За индивида все неизменно решает группа. Именно таков закон религии. Весь «модерн» состоит лишь в ожесточенном отрицании этого очевидного социального факта, в продавливании индивидуализма. Дюркгейм это понял, и потому он — великий мыслитель. Я всего только воспроизвожу его тезис, прибавляя к нему имитацию в качестве двигателя конструирования «социального», — как это делал уже Габриэль Тард, хотя я и более радикален, чем он.

Однако же Тард так и не раскрыл насильственной природы миметического. Необходимо указать также и на другую сторону человеческих отношений, на насильственный мимесис, и показать, что именно в нем укореняются все без исключения социальные институты, основанные на механизме жертвы отпущения: есть момент, когда миметическое насилие — каждый имитирует каждого и становится его соперником в надежде вступить в обладание все более и более символическим объектом, — когда это самое насилие охватывает общину в такой степени, что она, сплотившись, в неосознаваемом порыве избегает самоуничтожения, обращая все свое насилие против индивида, который может чем–то ее смущать или быть заметней других. Поэтому мимесис — в равной мере причина кризиса и то, что дает толчок к его разрешению. После убийства жертву такого обряда неизменно обожествляют: миф, таким образом, — это заблуждение, скрывающее учредительное линчевание, которое повествует нам о богах, но никогда — о тех жертвах, которые стали этими богами. Это изначальное жертвоприношение воспроизводится затем в обряде (и на место этой первой жертвы ставятся заместительные: дети, взрослые, животные, всяческие приношения…), и из обрядовой повторяемости рождаются различные социальные институты, изобретенные людьми единственно для того, чтобы отсрочить апокалипсис. Поэтому мирный мимесис остается возможным только в рамках институции уже установленной и давно существующей: она необходима для трансляции культуры и поддержания ее кода.

Мы никогда не учреждаем ничего в одиночестве, но всегда вместе с другими: таков закон единодушия, и это единодушие оказывается связано с насилием. Роль социальных институтов заключается в том, чтобы заставить нас об этом забыть. Паскаль очень хорошо это видел, когда говорил о хитрости «порядочных людей», защищающих «величие оснований». Лишь община может что–либо основать, и никогда — индивид: это очень важный момент. Однако на самом деле я скажу вот как: общины могли что–либо основать лишь в прошлом. Ибо механизм этот больше не действует. Мы видели все бесплодие «сплоченных групп», которые во времена революции завораживали Сартра. Насилие уже очень давно утратило свою эффективность, но мы еще мало отдаем себе в этом отчет. Лишь этическая позиция способна еще на какое–то созидание, но она буквально не поспевает за событиями, за миметическим нагнетанием со стороны тех индивидов, что считают себя свободными и яростно цепляются за ложные свои различия. Нагнетание это заразно: оно ломает рамки морали, древние истоки которой также обретаются в сфере обряда. Именно оно движет войнами на уничтожение.

Б. Ш.: Вы сказали важное слово: миметическое нагнетание «заразно». В вашем анализе свирепствующей в Фивах эпидемии чумы, в «Насилии и священном», вы полагаете ее ясным знаком утраты различий. Эта «неразличимость» непосредственно предшествует поискам козла отпущения, изгнание которого возвращает городу покой и порядок. Можно ли распространить такую миметическую интерпретацию на те катастрофы, что нам угрожают сегодня?

Р. Ж.: Подобная интерпретация и в самом деле возможна за одним важным уточнением: решение проблемы при помощи принесения жертвы сегодня уже немыслимо. С тех пор, как христианство разоблачило механизм единодушия, жертвоприношение перестало работать. Архаическая религия была основана на совершенном отсутствии критики единодушия. Об этом Левинас в своих «уроках по Талмуду» говорит, что если вообще все согласны в том, что обвиняемый виновен, то его следует тотчас освободить, поскольку он не может не быть невинен!

Для общины же в целом эпидемия чумы символизирует ее неизбежное исчезновение, погружение в насильственную и обобщенную взаимность, где каждый — соперник каждого. Чума — это и символ, и симптом утраты различий. Софокл в «Эдипе–царе» не нашел лучшего образа для того, чтобы обнаружить генезис всех социальных институтов: в момент, когда насилие распространяется в общине подобно вирусу, задержать его способна лишь «вакцина» жертвоприношения. Козла отпущения, против которого объединяется община в ситуации, когда ее существованию угрожает ее собственное насилие, по–гречески называют pharmakos: это сразу и «яд», и «лекарство», он виновен в смуте и восстанавливает порядок. Когда священное оканчивает период насилия, ему свойственна такая амбивалентность.

Террористические войны и прочие угрожающие нам бедствия могут, таким образом, быть совершенно схожи с фиванской чумой. В случае с птичьим гриппом молниеносный характер распространения вируса H5N1, — а это мутирующий вирус, вполне способный убить сотни индеек всего за несколько часов, — развился благодаря, разумеется, также и миграциям птиц, но прежде всего авиаперелетам. Это бедствие, всего за несколько дней вызвавшее сотни тысяч смертей — типичное явление сегодняшней неразличимости, планета близится к своему концу. Ей можно противопоставить вакцину, но при условии, что мы будем уметь ею делиться, что она будет доступна не только богатым странам, и что государственные границы отныне станут такими же проницаемыми, что и границы наших различий.

Эти эпидемии сообщают нам кое–что и о человеческих отношениях, сведенных сегодня к тому, что можно назвать «всепланетной коммерцией». Клаузевиц знал об этой реальности, и мы к этому еще