Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

самой эпохой: тогда ведь жили не только Гегель и Клаузевиц, но еще и Шеллинг, и Фихте — и никто не мог оторвать глаз от Наполеона! Достаточно вспомнить, сколь немалую роль в становлении немецкого национализма сыграли «Речи к немецкой нации» Фихте. Позднее мы обратимся также к Шлегелю и его взаимоотношениям с Жерменой де Сталь.

Романтизм есть доведенная до предела вера в автономию индивида: с другой стороны, это также и необходимый этап в осмыслении ресентимента, взаимности, закона поединка: иными словами, он был нужен для понимания того, что мы вошли в эпоху внутренней медиации и оказались лишены каких бы то ни было гарантий на внешние образцы. Отныне мы должны учиться как–то «ладить» с насилием. Отсюда центральное прозрение Жермены де Сталь — да и многих других мыслителей той эпохи, — что все надежды следует возложить на религию. Поэтому именно в столкновении французов с немцами, исполненном одновременно ненависти и преклонения, на кону стояло нечто чрезвычайно важное для понимания того мира, в котором мы оказались. Важнейшим катализатором этого процесса стал Наполеон. Не следует забывать, что именно он в конечном счете спровоцировал объединение Германии и стал причиной всего, что это объединение повлекло для европейской и всемирной истории.

Клаузевиц был сразу и за Наполеона, и против него. Его необычайно интересно читать, поскольку даже находясь у истоков современного индивидуализма, он очень остро чувствовал миметизм. Поэтому его рациональность двусмысленна. Там, где Гегель пишет о самопожертвовании, героическом и осознанном преодолении индивидуального, Клаузевиц весьма холодно рассматривает войну как всего лишь более интенсивную форму коммерции. Согласно Гегелю. смерть героя ускоряет пришествие Духа: рискуя жизнью, герой вырывает себя из своего собственного естественного, животного существования. Жертва одухотворяет его; разум, таким образом, обходит неразрешимый конфликт при помощи хитрости. Военный герой Клаузевица не имеет ничего общего с гегелевским: для него это тот, кому удалось извлечь максимальную выгоду из случайностей, из конкретных обстоятельств, в которых оказалось войско. В этом сокрытии взаимодействия в тени идеи выдающейся личности как раз и проявляется его холодный, заледеневший, теоретически выверенный романтизм. Мы никогда не извлекаем своих страстей и желаний из глубин самого себя, они всегда являются к нам извне: враждебным меня делает враждебность соперника и vice versa.

Поэтому героизм для Клаузевица не столько преодолевает, сколько усугубляет миметизм: скажем, успех контратаки зависит от того, насколько она была непредвиденной для врага и что нового внесла в расклад сил двух армий, которые вечно друг за другом шпионят, что–то вынюхивают и подсчитывают. Умение сохранять холодную голову в моменты наибольшего накала взаимности — качество хорошего генерала. Однако и он также не автономен: чем дольше руководит он оборонительной стратегией, тем более подпадает под власть насилия и вносит свою лепту в устремление к крайности. Как если бы Клаузевиц, оказавшись в котле, где медленно вскипает немецкий национализм, напряженно всматривался в единственно возможное соответствие реальности и концепта — то есть в абсолютную войну, чистейшую взаимность, — и этим самым силился защититься от подступавшего к горлу ужаса.

Влечение к войне сочетается в нем с отторжением, но даже это движение туда и обратно он делает предметом теории. Клаузевицу удается сочетать тоталитарную надежду с политической осмотрительностью, и трактовка первой главы его книги как критики гегелевского индивидуализма представляется мне вполне убедительной. Это сравнение, однако, влечет за собою множество последствий: Клаузевиц сумел разглядеть взаимным по своей сути двигатель того, что Хайдеггер назовет чуть позже «поставом мира техникой», сильно забегая тем самым вперед и на корню подрезая гегелевскую идею эпифании Духа. Верно скорее обратное: устремление к крайности делает примирение невозможным. Тождество людей между собой не объединит человечество, как полагал Гегель, а будет чем дальше, тем больше его разобщать.

Б. Ш.: Итак, вы противопоставляете Клаузевица Гегелю — или, точнее, Клаузевиц позволяет вам поставить под вопрос гегелевскую теодицею, в которой Дух забавляется человеческими Страстями и заставляет их работать на достижение собственных целей. Почему вы так убеждены, что все движется к худшему?

Р. Ж.: Потому что Клаузевиц представляется мне большим реалистом, чем Гегель, и к тому же обращающим его диалектику в прах. Мое убеждение имеет под собой твердое рациональное основание. Именно в этом заключается смысл первой главы «О войне». Силой одной интуиции Клаузевиц возносится до недосягаемых для гегельянства высот. У истории есть более точный, более конкретный смысл, и у вас не получится занять позицию стороннего наблюдателя и смотреть на события сверху, из своей башни. Когда я писал «Вещи, сокрытые от создания мира» и думал, что христианство предоставляет нам универсальную точку обзора для того, чтобы судить о насилии, мне казалось, что это получится у меня. Однако как нет никакой «подлинной истории», так и нет уже ничего, не затронутого жертвоприношением.

Я вернулся к своей критике Послания к Евреям апостола Павла — это было последнее, что еще оставалось во мне «модерного» и антихристианского. Моя развернутая в гегелевском духе критика «исторического» христианства в пользу какого–то неясного «подлинного» христианства теперь представляется мне абсурдной. Христианство, напротив, следует мыслить как историческое по самой сути, и в этом нам помогает Клаузевиц. Все уже сказано на суде Соломона: есть принесение в жертву другого, а есть принесение в жертву себя; есть жертвоприношение архаическое, а есть — христианское, однако речь всегда идет о жертвоприношении. Мы все слишком увязли в миметизме, и нам следует вырваться из ловушки наших желаний, всегда обращенных к тому, чем обладает другой. Повторюсь: абсолютное знание невозможно, мы всегда будем вынуждены оставаться внутри истории и действовать изнутри насилия, потому что так мы можем лучше понять его механизмы. Сможем ли мы переиграть его? Не уверен.

Гегель не знал, что значение имеет лишь армия. Неведомы ему были и связанные с ней интеракции, которые Клаузевиц испытал на себе и пытался осмыслить теоретически, хотя и не особенно в том преуспел. Но вовлеченность этого последнего в боевые действия позволила ему отметить и кое–что весьма существенное: устремление к крайности, в котором он участвовал как игрок и наблюдатель и в котором, сами о том не подозревая, участвуем мы все. Чтобы разобраться в этом вопросе, нам следует забежать немного вперед и вспомнить о том невероятном по своей силе воздействии, какое авантюры Наполеона оказали на немцев. Лишь миметическая перспектива позволяет нам осознать, насколько Клаузевиц был им заворожен. В тотальной войне, то есть в мобилизации целой нации, он разглядел кардинальную перемену положения дел и понял, как именно следует поступить Пруссии, чтобы ответить Наполеону. Гегель, лишенный ресентимента Клаузевица, этого не видел и не понимал, что так называемая «Германская империя» его