Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

В этом поистине впечатляющем пассаже мы видим все напряжение Клаузевица и то невероятное усилие, которое он делает над собой в попытках сдержать собственную натуру и вернуть в войну рациональное измерение, которое было ею утрачено, потому что стоит принципу взаимности единожды проявиться, как его уже не загонишь обратно. Проявление взаимодействия, как мы видели, не лишает историю ее движущей силы, а напротив, заставляет ее работать в полную мощь. Поэтому он вновь и вновь удивительным образом возвращается к неотвратимости «взрыва» и возможному влиянию военных средств на политические цели, поскольку политике «приходится считаться с природой средства, которым она пользуется». За этим параграфом следует знаменитый 24–й, где Клаузевиц определяет войну как «продолжение политики другими средствами», и 25–й, где речь идет о двух видах войны:

Чем грандиознее и сильнее мотивы войны, тем они больше охватывают все бытие народов, чем сильнее натянутость отношений, предшествовавших войне, — тем больше война приблизится к своей абстрактной форме. Весь вопрос сводится к тому, чтобы сокрушить врага; военная цель и политическая цель совпадут, и сама война представится нам чисто военной, менее политической. Чем слабее мотивы войны и напряжение, тем меньше естественное направление военного элемента (насилия) будет совпадать с линией, которая диктуется политикой… тем больше кажется, что война становится политической [50].

Если нам «кажется», что война становится политической, то это потому, что политика есть лишь видимость. Поэтому в параграфе 26 из этого делается такой вывод:

…если верно, что при одном виде войны политика как будто совершенно исчезает, в то время как при другом она определенно выступает на первый план, то все же можно утверждать, что первый вид войны является в такой же мере политическим, как и другой [51].

Разве не описывается здесь то, что веком спустя назовут «идеологическими войнами?» Ленинизм, если воспользоваться выражением Раймона Арона, есть не что иное, как «воинственное гегельянство» — то есть абсолютная война, необходимость которой диктуется самой логикой развития истории и которая предполагает истребление «классовых врагов», будь то внутренних или внешних. История, таким образом, повторяется, но насилия в ней становится все больше. Будучи неспособен противиться грубой силе, разум начинает ее оправдывать и дает ей тем самым карт бланш. У кого, как не у Клаузевица, Маркс и Энгельс впоследствии позаимствуют идею кажущейся подчиненности войны политике? На сей раз, однако, война должна будет служить целям классовой борьбы: национальную войну вытеснит собою война гражданская. Из–за того, что ленинизм внес изменения в само определение войны, со временем она будет становиться все более масштабной и из гражданской скоро превратится в европейскую, а потом и в мировую.

Идеологическая война в этом плане является переходным звеном от классической войны между двумя и более державами к тому насилию, которое мы видим сейчас — совершенно непредсказуемому, обезразличенному в строгом смысле этого слова. Сегодня мы, таким образом, очень далеко отошли от Гегеля. У тутси и хуту не было никакой «потребности в признании», а было соперничество близнецов, которое в результате устремления к крайности вылилось в геноцид. Или возьмите хотя бы Ближний Восток, где кровавая резня между суннитами и шиитами в ближайшие месяцы, а затем и годы будет лишь все более ожесточаться. В этом случае мы также едва ли можем сказать, что одна сторона жаждет «признания» от другой: они хотят истребить друг друга, а это вовсе не то же самое. Между ударом топора и запуском боеголовки нет ни малейшей качественной разницы, только количественная.

В своей своеобразной манере Клаузевиц говорит, что наши поступки больше не могут повлиять на историю. Куда ни глянешь, политика, наука или религия стали всего лишь идеологическим прикрытием для поединка, который вскоре охватит весь мир: принцип взаимности перенял у них темы и оправдания, но и только. Движение к неразличимости сегодня поддерживается всеми техническими и военными средствами, которыми располагает Запад. В некотором роде эта тенденция свидетельствует о преодолении политики со стороны техники.

Ленину и Сталину удалось на деле осуществить синтез некоторых тезисов Клаузевица с идеями гегельянцев, что служит еще одним подтверждением чрезвычайной близости его построений с гегелевскими. Эти двое будут претендовать на то, чтобы диктовать истории ее смысл и в то же время реализовывать этот смысл исключительно военными средствами. Следовало сказать — военными и политическими, но как мало здесь значит политика! В еще большей степени к этому будут стремиться нацисты: они. в свою очередь, доведут до конца то, что планировали еще в XIX веке прусские реформаторы, заимствовавшие свои идеи у испанских guerilleros — проведут тотальную милитаризацию общества. С Запада и с Востока мы, таким образом, сталкиваемся с двумя конкурентными и предельно миметичными концепциями тотальной войны, которые не замедлят обратиться друг против друга, нарушив циничный пакт 1939 года. Сходство между ними будет все более нарастать вплоть до осуществления «абсолютной войны».

Оправится ли Европа когда–нибудь от этого кошмара? Более чем сомнительно. Если мы задумаемся о том, сколь значительную роль сыграл этот континент в судьбах мира, становится жутко. Прав был Эрнст Нольте, считавший нацизм реакцией на большевизм, а сталинизм — реакцией на гитлеризм. Произошедшее было чем–то намного большим, чем простым повтореиием бегства Великой армии в 1814 году: это совершенно новое явление в экономике войны, новый род общественного договора, тотальная мобилизация гражданской жизни — ведь этому «устремлению к крайности» удалось уничтожить самое сердце Европы. Идеологические войны сегодня не угрожают нам так, как прежде, ибо обычно не оправдывают насилия: повторюсь, они были лишь этапом на пути к реализации принципа взаимности в планетарных масштабах. В этой–то непредсказуемости насилия и заключается смысл того, что я называю «концом войны», иначе говоря — смысл апокалипсиса. Сегодня мы как никогда далеки от «конца истории», объявленного Фукуямой, этим последним наследником гегелевского оптимизма.

Б. Ш.: Франсуа Фюре, как мне кажется, сделал тезис Нольте более правдоподобным, рассматривая в качестве истока абсолютной войны события 1914–1919 годов. Все началось вовсе не с большевиков, а с траншейного апокалипсиса, открывшего новую эру: тоталитаризм стал чудовищным ответом именно на 1914–й.

Р. Ж.: Тот, кто пытается заговорить апокалипсис и жаждет при этом его пришествия, просто не хочет понять, что же на самом деле произошло в Вердене. Франсуа Фюре совершенно прав, но тогда нам следовало бы обратиться к еще более раннему периоду — к Наполеону и даже Людовику XIV! Об этом сообщил нам Клаузевиц, и он не ошибся.