Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

различий, разрешение конфликтов и преодоление препятствий, вызваны непониманием пророческого измерения утраты различий. Чтобы не разочароваться в тождественности, то есть в примирении, они преумножают скрытые различия, тогда как для достижения подлинной тождественности от них стоило бы отказаться. Гегель, как мы видели, мыслит утверждение грядущего всемирного Государства по ту сторону межгосударственных конфликтов. Следуя его примеру, современная мудрость продолжает рассматривать дурную взаимность как предвосхищение лучшего будущего. Однако же подобное алиби — что некое последнее препятствие отделяет нас от примирения, — и отсрочивание вселенского мира может вести лишь к умножению насилия. До примирения всегда должно быть больше насилия. Хиросима и Аушвиц призваны нам об этом напомнить.

Поэтому мы более не можем мыслить подобным образом, ибо устремление к крайности открыло нам глаза на опасность слепоты в отношении апокалипсиса: теперь мы знаем, что если откладывать насилие «на потом», не отказываясь от него сразу же, то оно будет лишь умножаться. И еще раз: насилие невозможно изгнать насилием. Человечество, тем не менее, по–прежнему не хочет понять, что производя все новые различия и соскальзывая во все новые конфликты, оно катастрофическим образом само себе роет яму. Причиной такого неузнавания является миметизм, то есть отрицание нашего собственного насилия.

Б. Ш.: Устремление к крайности, таким образом, по вашему мнению, станет периодом все большего роста насилия, которого следует ждать перед примирением — хотя бы оно и стало в итоге невозможным?

Р. Ж.: Мы должны научиться мыслить примирение не как следствие. а как изнанку устремления к крайности. Эта возможность реальна, она всегда где–то рядом, но никто этого не понимает. Царство уже пришло, но со временем оно будет становиться все менее различимым под слоем человеческого насилия — таков парадокс нашего мира. Поэтому апокалиптическая мысль отвергает всю современную мудрость, которая считает человечество способным перейти к мирной тождественности и братству исключительно собственными силами. Она отвергает также и любую реакционную мысль, которая стремится к восстановлению различий и рассматривает тождественность только как разрушительное единообразие или уравнительный конформизм. Апокалиптическая мысль признает, что тождественность является источником конфликтов, но также и слышит звучащее в ней «я такой же, как ты» — неспособное, разумеется, восторжествовать явно, но действующее и властвующее втайне, за перекрывающими его грохотом и неистовством.

Мирная тождественность скрывается в сердце насильственной как наиболее потаенная ее возможность: вся мощь эсхатологии заключается именно в этой тайне. Поскольку мысль Гегеля отталкивалась от христианской, он понял, что голос мира и любви может раздаться из глубин самого раздора, из ужасной и гибельной суеты конфликта. Однако он не задумывался о том, что даже мудрейшие среди людей потерпели крах, пытаясь дать этому голосу зазвучать в полную силу. Христианское откровение эту неудачу предвидело, но Гегель и вся современная мудрость не желали ее замечать, и следствием этого неузнавания стало движение к худшему.

Итак, современная мысль во всем ее многообразии могла возникнуть лишь в определенный момент истории, когда дала о себе знать симметрия, когда стало ясно, что различий не существует, когда отделяющее друг от друга враждующих братьев «ничто» обозначило возможность их мгновенного единения. Людям теперь достаточно лишь признать, что для достижения примирения нет больше ни малейших препятствий. Современные мыслители всегда стремились как–то скорректировать такой неумеренный оптимизм. Они обнаружили, что некие различия по–прежнему сохраняются там, где считались угасшими, и что они являются не естественными, а культурными — а значит, их можно преодолеть: это различия социальные, экономические, психологические, семейные, различия в историческом развитии, в образовании… На протяжении долгого времени непременным условием пришествия нового порядка считалось конфликтное устранение всех этих различий. Окружающая нас и непосредственно констатируемая тождественность так и не стала источником гармонии потому, что казалась искусственной и обманчивой: поэтому ее нужно было заменить другой, более реальной. Это прометеевское усилие, требующее для своего осуществления все больше насилия, немало способствовало и возникновению тоталитаризма.

В процессе рефлексии на эту тему современная мысль вечно находила или изобретала все новые препятствия на пути к примирению и отвергала пришествие тождественности даже в отдаленнейшей перспективе. В итоге она отвергла ее окончательно, отвернувшись и от себя самой. Ее больше нет. Христианство, между тем, всегда знало о невозможности подобного примирения: именно поэтому Христос и сказал, что принес не мир, но меч. Предвидело ли христианство свое апокалиптическое поражение? Об этом нужно подумать всерьез, ибо его поражение напрямую связано с концом света. С такой точки зрения мы могли бы даже сказать, что в евангельском вопрошании «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк 18:8) слышится еще слишком много надежды. Откровение в некотором смысле уже потерпело поражение, оно не было услышано.

Апокалипсис, конечно, не отменяет того факта, что человечеству удалось добиться немалых успехов, и во многом эта заслуга принадлежит христианству. Все потрясшие мир авантюры стали возможны именно благодаря идее примирения, ныне уже покойной. Это отложенное во времени явление тождественности всех людей - лучшее, что есть в христианстве, — всегда будет ставить перед историей новые препоны, которые ей придется преодолевать. Сложись все иначе, существовали бы только различия, история была бы бессмысленной, а об истине не стоило бы и говорить. С древнейших времен лишь эта надежда на единство и на будущее примирение придавала истории смысл, пока он в конце концов не застыл в образе идеологии и не стал навязываться людям посредством террора.

Когда–то я и сам считал эту идею тождественности настолько интеллектуально очевидной, что, несмотря на все препятствия, она не могла не наступить, она должна была примирить враждующих братьев. А все потому, что я забыл урок греческой трагедии: ведь Этеокл и Полиник никогда не примирятся. Демократическая надежда взялась было покончить с трагедией — но быстро, как мы теперь знаем, скатилась во всю эту нынешнюю пошлость. Человек не может возобладать над собою собственными силами, и любая наша попытка построить для себя земной рай заканчивается провалом. Терпение Божье поистине велико, но не безгранично.

Вот почему мне думается, что христианство, вышедшее из иудаизма, представляет собой не просто некое направление мысли среди прочих, а самобытную философию тождественности. Поэтому нам нужно к нему вернуться — к неудовольствию тех, кто на него клевещет. Оно первым стало рассматривать исторический процесс как нисхождение во взаимность конфликта, которому, чтобы не скатиться в абсолютное насилие, все же придется предстать однажды взаимностью мирной. Оно первым обнаружило, что на пути этого превращения, к которому все взывает и в котором мы так нуждаемся, не стоит никаких серьезных и реальных препятствий. Отличие христианской идеи тождественности от современных заключается, однако, в том, что оно утверждает: некогда в прошлом примирение могло