Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

и есть эта одновременность бытия лицом к лицу: потенциальная, когда действие на войне отсрочивается или «прерывается»; и актуальная, когда действие на войне сохраняет свою протяженность во времени и устремляется к крайности. Сам факт того, что Клаузевиц говорит о Wechselwirkung в двух этих смыслах — то есть «взаимодействия» и «коммерции», — помогает понять, помимо прочего, почему он уравнивает войну с денежным обменом и в действительности вообще не различает их между собой. С этой точки зрения он удивительным образом предвосхищает Маркса: у последнего коммерция перестанет быть метафорой войны, поскольку будет иметь дело с той же реальностью.

В этом смысле наша позиция диаметрально противоположна точке зрения Монтескье, полагавшего, что коммерция позволяет избегать вооруженных конфликтов. Клаузевиц упрекает Французскую революцию за ее чрезмерную экзальтацию и презрение к частной жизни. Пруссия же, говорит он, радеет о коммерции куда меньше, чем о войне, но речь идет об одном и том же. Обратите внимание на то, что хотя миролюбивый взгляд Монтескье на вопросы обмена зачастую разделяется и современными экономистами, они редко высказывают мысль, что монетизация способна нейтрализовать угрозу войны. Поэтому совсем неслучайно европейские аристократы вернулись к денежным делам, когда их героические и военные образцы для подражания окончательно устарели. В этом плане Франция очень быстро отстала от Англии: пока Людовик XIV вынашивал планы имперского господства в Европе, Англия избрала куда более действенный способ покорить мир. Коммерция — это война, и весьма грозная, хотя в ней и гибнет куда меньше народу. Именно по этой сугубо экономической причине к 1789 году французские аристократы окончательно разорились, а Англия в союзе с Германией сумела наконец одержать верх над Наполеоном.

Б. Ш.: Мы могли бы лучше понять это соответствие между войной и коммерцией, обратившись к тому, что хорошо известно антропологам: а именно, к последовательности «даров» и «ответных даров». Подобный обмен предполагает — и это важнейший момент, — отсрочивание взаимности. Ибо если дар и ответный дар приносятся одновременно, их можно сравнивать между собой, что повлечет возобновление взаимности и начало войны.

Р. Ж.: На самом деле подарок, который делают мне, никогда не равен сделанному мной: по своей ценности дары всегда в большей или меньшей степени различаются. Однако поскольку ответный дар никогда не следует сразу, никто не отдает себе в этом отчета. Если же ответный дар последует слишком быстро, он может повлечь за собою месть, и вызвана она будет тем, что изначально было лишь недоразумением, неверной интерпретацией: один из двух индивидов будет возмещать другому его предполагаемую враждебность, и притом сверх нее, то есть с лихвой, обращая тем самым «благую» взаимность в «дурную», порядок — в хаос. Чтобы избавиться от этой дурной взаимности, люди иногда могут даже переубивать друг друга! Вот почему законы обмена так сложны: они призваны скрыть взаимность, этот вечно господствующий над всем «высший закон» [55].

С такой точки зрения деньги предстают поистине фундаментальным открытием: это средство обезопасить обмен. Вы печете буханку хлеба — я тут же покупаю ее у вас по рыночной стоимости, и нас больше ничто не связывает. У такой сделки есть свои правила, и я не обязан преподносить вам ответный дар — все довольны. Но, как я сказал только что, Клаузевиц — не Монтескье. Даже денежные операции, полагает он, бессильны скрыть поединок. Это не прямое их назначение, поскольку войну можно заменить дипломатией, но они также представляют собой войну.

Бой в крупных и мелких военных операциях представляет то же самое, что уплата наличными при вексельных операциях: как ни отдаленна эта расплата, как пи редко наступает момент реализации, когда–нибудь его час наступит [56].

Прибегая для определения столкновения к метафоре из коммерческой сферы, Клаузевиц сознает, что у денег есть военное и жертвенное измерения, и видит, что «решающая битва» и «уплата наличными» продолжают уравниваться между собой — с той лишь разницей, что на войне strido sensu «расплачиваться» приходится реже, чем на рынке. Коммерция — это, в определенном смысле, протяженная во времени вялотекущая война; война же в собственном смысле слова, более или менее успешно сдерживаемая политикой, кладет ей конец. Когда и она, в свою очередь, становится протяженной. происходит устремление к крайности. У коммерции, таким образом, есть все характеристики войны: когда налаженный порядок взаимообмена вырождается в соревновательное безумие, коммерческая война может стать просто войной. Если какой–нибудь нации не удается в соревновании выйти на первое место, она, скорее всего, постарается списать свое поражение на бесчестную конкуренцию. Переход к политике протекционизма сигнализирует нам, что соревнование может вылиться в военный конфликт. Тут Клаузевиц, очевидно, имел в виду ненависть Наполеона к Англии: именно коммерческие интересы, определявшие модальность его войны с англичанами, заставили Наполеона ввергнуть Европу в огонь и кровь. Сам характер насилия наполеоновских войн очень напоминает коммерческое соревнование. По отношению к коммерции эти войны были тем же, чем для обмена является принцип взаимности. Так может ли коммерция сдерживать войну, как полагает множество оптимистически настроенных либералов? До определенного момента, пока мы остаемся в границах разумного капитализма — наверное, да.

Б. Ш.: Поэтому способность денег делать обмен безопасным следует рассматривать как важнейшее открытие в истории человеческих отношений: до определенного момента они позволяют избегать ответного лара, то есть сравнения и возвращения ко взаимности [57].

Р. Ж.: Однако они не всесильны. Механизм может и заклинить. Сребролюбие — приостановка движения того, что было создано для обращения среди людей и облегчения их отношений, — одно из таких «заклиниваний». У того, что символизирует связь между людьми и позволяет им не доводить дело до кулаков, есть в то же время и священное объяснение: деньги замещают собою жертву, на трупе которой люди основывали некогда свое единство. Люсьен Гольдман, очень помогший мне в начале моей карьеры, обожал сравнивать романтический мир желаний с рыночной экономикой. Он был очень чувствителен к этому вырождению обмена, к его превращению из «качественного» в «количественный», когда отношение людей с вещами и между собой оказывается «подменено опосредованными и упадочными ценностями: чисто количественным отношением, ценой в процессе обмена» [58]. Подобная концепция, однако, предполагает, что прежде обмен был «качественным». Я такой точки зрения не разделяю. Следовало бы скорее сказать, что хотя «количественный» характер обмена и усугублен капиталистическими нравами, он был таковым всегда. Мы обмениваемся благами, чтобы не обмениваться ударами; но обмен благами всегда хранит в себе память об обмене ударами. Обмен, будь то коммерческий или военный — это социальный институт, то есть защита, попросту средство. Стоит ему стать самоцелью, как мы сразу возвращаемся к насильственной взаимности. Наша эмоциональная и