Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

ядерных отходов. Порой даже кажется, что американские специалисты, изобретая карманные атомные бомбы, в буквальном смысле, сами того не ведая, работают на террористов. Мы вошли в эру всеобщей и совершенно непредсказуемой враждебности, когда противники презирают друг друга и стремятся к взаимному уничтожению: Буш и бен Ладен, палестинцы и израильтяне, русские и чеченцы, индийцы и пакистанцы — все это одно огромное поле битвы. Уже сам факт, что мы говорим о «странах–изгоях», показывает, как далеко мы ушли от правил межгосударственных войн: под предлогом поддержания международной безопасности администрация Буша делает, что хочет, в Афганистане, а русские — в Чечне. Исламистским же террористам в принципе безразлично, кого или что взрывать.

Позор Гуантанамо концлагеря для предполагаемых террористов, подозреваемых в связях с Аль–Каидой, с которыми американцы обращались хуже, чем со скотом — наглядный пример такого презрения к военному праву. Классической войны, требовавшей уважать права пленных, более нет, хотя некоторые конфликты XX века еще можно было к ней отнести. Тогда на войне еще соблюдались какие–то договоренности. Подобная верность традициям на фоне ужасов прошлого века показывает, сколь долго существует уже это право — с эпохи феодализма и старой аристократии. В XVI–XVII веках оно подверглось систематизации. Здесь Карл Шмитт следует за Гроцием и Пуфендорфом. Утрата военного права — ясный признак того, что Запад по–прежнему продолжает увязать в своих противоречиях.

Б. Ш.: Поэтому для Шмитта абсолютной угрозой была утрата не мира в целом, а его мира, которым руководит военное право. В некотором смысле мы можем сказать, что войн сейчас меньше, чем раньше. Можно было бы даже заявить, что войн нет вообще, что этот институт умер и его место заняли непредсказуемые всплески насилия. Вы настаиваете на том, что именно такова ситуация апокалипсиса. Нельзя ли усмотреть в этом, напротив, своего рода «откат» насилия?

Р. Ж.: Ваше рассуждение имеет смысл. Исчезновение войны действительно может привести как к худшему, так и к лучшему. Над людьми больше не властвует фатум, им вполне по силам отказаться от своего насилия. В Древней Индии была такая способность к отречению, какая Западу и не снилась. Взгляд индусов на жизнь был столь беспощаден потому, что они, помимо прочего, не боялись считать человеческое существование всецело принадлежащим сфере войны. У «Илиады» с «Махабхаратой» нет ничего общего. Поэтому дело не в том, чтобы на всех углах трезвонить о катастрофе или сравнивать число смертей вчера и сегодня с целью показать, что суровость нашей эпохи относительна. Необходимо понять, что вся новизна нынешней ситуации заключается именно в непредсказуемости насилия: политическая рациональность как последнее вместилище старых обрядов эту игру проиграла. Мы оказались в мире чистой взаимности, которую Клаузевиц видел шествующей под флагом войны — хотя этот флаг мог бы быть и иным.

То, что нам не дано уже точно знать, кто наш враг, не делает, однако, невозможным возникновение рождающихся в бою позитивных взаимностей и построение мирового порядка вроде того, к которому — не без некоторого цинизма. — стремился еще Наполеон. Наша эпоха — это не «война всех против всех», а «все или ничего». К слову, у Шмитта можно найти глубокое новое прочтение одного места из Клаузевица, которым мы не можем позволить себе пренебречь: речь идет о его концепции стратегии как инструмента политики. Но выглядит оно так, как будто он собрался заключать общественный договор в то самое время, когда едва ли не все между собой передрались. Общественный договор — это фикция, поскольку когда в нем возникает необходимость, заключить его невозможно. Ошибка Шмитта — его апология «суверенного решения», позволяющего развести войну и мир, — лишний раз ставит нас пред лицом той реальности, которую видел даже Клаузевиц: война перестала зависеть от политики, а эта последняя может сдерживать ее все меньше, если только не перебьет ей цену и не станет тоталитарной. Ставшие «идеологическими» или «тотальными», войны сегодня присутствуют на собственных похоронах. Как обратить время вспять? Боюсь, что политология нам здесь не поможет.

Мы продолжаем рассуждать об ускорении современных конфликтов так, как если бы они подчинялись тем же законам, что и в прошлом: рационалистическое прочтение текста Клаузевица с его отказом признать неизбежность поединка все еще владеет умами. Сегодня мы движемся к настолько радикальной форме войны, что о ней совершенно невозможно говорить, не уходя в трагедию или фарс, и настолько лишенной всяких границ, что ее нельзя принимать всерьез. Когда Буш довел военное насилие, на которое способны американцы, до совершеннейшего абсурда, выйдя за рамки любой политической рациональности, бен Ладен и его эпигоны ответили ему в подобном же «суверенном» духе. Признаюсь, я не чувствую себя в силах вместить эту новую форму конфликтности, всей радикальности которой, несомненно, не сознавал даже Шмитт: кто эти новые «камикадзе», что скоро заполучат в свои руки компактное ядерное оружие и будут применять его как им захочется, исходя из принципа чистой взаимности? Вспомнят ли они о старых расколах или придумают новые? Сегодня мы видим, что «тотальная война», созывающая едва ли не все население страны на защиту подвергшейся опасности родины — то, что Клаузевиц и, вслед за ним, различные военные теоретики и сам Карл Шмитт называли партизанской войной, — прямо ведет к терроризму, этой варварской эскалации, где уже нет ничего в строгом смысле военного, поскольку она ускользает от любой ритуализации.

Действия террористов, при всей их невероятной жестокости, конечно, имеют границы. Можно ли из этого заключить, что устремление к крайности скоро выдохнется? Я так не думаю. Очевидно, что политика в наши дни уступила место силе оружия. Об этом хорошо рассуждал Хайдеггер, говоря, что техника «поставляет мир», что она ускользает от человеческого контроля. Прекрасным примером такого бессилия политики является Карибский кризис: русские упрямились не по политическим, а лишь по технологическим причинам — так как знали, что иначе начнется ядерная война и все будет кончено.

Я был знаком с одним человеком, близким к правительству Кеннеди, и он мне сказал, что это была ужасная драма. В команде Кеннеди, в отличие от команды Буша, никаких вояк не было, и для них это был поистине кошмарный опыт. Карибский кризис стал кульминацией Холодной войны, и после его завершения СССР начал сдавать позиции. Угроза со стороны технологии сегодня куда больше, чем эффективность войны, она сама стала этой эффективностью. Однако считать технику «судьбой западной метафизики» значит слишком абстрактно понимать драму, которую нам еще предстоит пережить. Гегель и, в еще большей степени, Клаузевиц помогли нам рассмотреть реальный двигатель истории. Устремление к крайности, как мы видели, радикализует диалектику раба и господина — и отсюда мы проникаем в самое сердце насилия.