Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Обратите внимание, я не хотел бы противопоставлять апокалиптический пессимизм одухотворенному оптимизму Бергсона. Я пытаюсь держаться как можно ближе к реальности. Почти семьдесят лет прошло с выхода «Двух источников морали и религии», и я лишь хочу сказать, что никакого объявленного Бергсоном «возврата к простой жизни» не произошло. «Любовь к роскоши» сегодня растет и увлекает в безумие всю планету, возврата же к простой жизни все как–то не наступает. В «законе двойной одержимости» мне видится лишь новая форма создания различий, тогда как нам следовало бы начать осваиваться с неизбежным. Лишь осознание неизбежного способно обратить наш беспорядочный миметизм в ответственное поведение. Разумеется, это ничуть не умаляет силу концептов Бергсона, его гениального противопоставления «статического» и «динамического», «морали давления» и «морали вдохновения». Эти идеи свидетельствуют о том, что философия начинает использовать антропологические данные, и я могу это только приветствовать. В пику бергсоновскому спокойствию мне кажется, что худшее уже стало претворяться в жизнь. Я лишь стараюсь всмотреться в это событие. И Клаузевиц мне в этом, как мы увидим, до определенного момента поможет.

IV. Поединок и священное

Два века войны

Б. Ш.: Евангельская заповедь «любите врагов ваших» в контексте нашей беседы о Клаузевице предстает в совершенно ином свете. Поскольку все сошлись на том. что программа Царства так и не была воплощена в жизнь, смысл этой заповеди больше не заключается в том, чтобы превращать врагов в друзей — это имплицитная формула пацифизма; ее смысл вот в чем: раз уж вы должны биться, соблюдайте определенные правила, кодекс чести. Это нечто совсем другое. Поэтому нам следует различать принципы противостояния и враждебности. Враждебность нацелена на победу над противником; противостояние же, напротив, предполагает, что бой будет честным. Клаузевиц, понятное дело, склоняется к первому, он влюблен в поединок, понимаемый в смысле смертельной борьбы. Именно по этой причине цитируемый вами Шарль Пеги в предвоенные годы пытался представить другую концепцию поединка, противопоставляя Клаузевицу Корнеля. В корнелевском поединке, пишет он, значение имеет не победа, а сама битва. Поэтому для того, чтобы задуматься о примирении, нужно суметь каким–то образом затормозить войну.

И вот прямо перед отправкой на фронт в июле 1914 года в своей «Дополнительной заметке о Декарте и картезианской философии» Пеги пишет по поводу «системы мысли рыцарства, и французского рыцарства в особенности» следующее:

О войне часто говорят как о безразмерном по масштабу своему поединке, как о поединке между народами — а о поединке, напротив, часто говорят как о войне, как о войне между индивидами, выражаясь кратко и просто. Войну называют расширенным поединком, а поединок — суженной войной. Это громадная путаница. Окутывающая множество значительных мест в истории непроглядная мгла, быть может, рассеялась бы. и многие трудности остались бы позади, договорись мы различать два рода войны, меж которыми, может статься, нет ровно ничего общего. Я не хочу говорить о старой борьбе за выживание, что делится на два рода: один — борьба за славу, и другой — борьба за власть… Один род войны есть война за славу, и другой род войны есть война за господство. Средство первой — поединок. Она и есть поединок. Вторая его не приемлет и им не является. Она заключает в себе все чуждое поединку, кодексу чести, славе. Но при этом она вовсе не чужда героизму [68].

Этот пассаж может прийтись нам весьма кстати. Прежде всего потому. что Пеги делает те же выводы, что и мы. различая две противоположных концепции войны; и еще потому, что он выделяет два вида героизма: один из них следует «выдающимся» путем устремления к крайности, другой пытается сдержать разгул насилия, обезвредить войну. В первом никакого поединка нет, второй же мыслит его самым радикальным образом. Критика Клаузевица здесь становится очевидной: сложно представить себе что–то менее «прусское», чем первенство битвы над победой. Перейти от насилия к примирению, минуя этот промежуточный этап, невозможно. Однако остается вопрос, который Пеги так и не смог разрешить: можно ли биться без ненависти, если дело касается современной войны и ее ситуации?

Р. Ж.: История со времен Пеги, к сожалению, не раз подтверждала, что устроить геноцид можно и в совершенном спокойствии: целые народы, начиная с резни армян и заканчивая преступлениями в Руанде, кошмарами Шоа и Камбоджи, уничтожались с холодной методичностью и даже порой с каким–то бюрократическим рвением. «Враждебное намерение» показало себя столь действенным, что во «враждебном чувстве» более нет нужды: в этом плане воинственный патриотизм Клаузевица отличается от тоталитарной холодности, настоящей патологии государственного аппарата [69]. Однако он, сам того не ведая, стремится в его направлении, не желая видеть ужасных последствий того закона, что лежит в основании поединка — миметического закона, ведущего к эскалации насилия.

Клаузевиц прячется за восхваление военной силы потому, что поединок его страшит, он хочет любой ценой сохранить хорошую мину при плохой игре и стремится спасти политический разум, отводя ему главенствующую роль. Различение двух родов героизма становится, таким образом, существенным, ибо помогает разделить два века войны: век соперничества и век враждебности. Поединок в смысле устремления к крайности ломает все военные кодексы чести и кладет начало эпохе, в которой мы с вами находимся: это эпоха насилия глобального и непредсказуемого. Поэтому я думаю, что эта мысль Пеги превосходна, и вы весьма вовремя к ней обратились. Боюсь, однако, что начавшемуся в 1912 году{70} конфликту эта мысль уже никоим образом не соответствует.

Здесь имеет место одна из безусловных форм героизма, ставки которой вы обозначили очень четко. Если бы мы находились, подобно Пеги, в сфере духа, то все было бы ясно: ибо он тщательно продумывает поединок — чего Клаузевиц, вопреки видимости, в действительности не делает. И продумывает он его куда более убедительно, чем Карл Шмитт — в моральном, а не в строго юридическом плане. Приведенная вами цитата показывает, что он как бы присваивает себе поединок, чтобы изменить его смысл: это, безусловно, выпад в сторону Клаузевица. Он утверждает даже, что этот последний сам себе противоречит. Но Пеги, кажется, забывает, что Клаузевиц — это в первую очередь ключевой свидетель, фиксирующий новую ситуацию в сфере насилия. Он говорит о реальной исторической тенденции, и делает это, как мне кажется, намного более внятно. Бергсон и Пеги — глубокие метафизики, которые осмеливаются размышлять об альтернативе, о том, что лежит за пределами войны, о благой трансцендентности, тогда как Клаузевиц описывает то, что я называю «дурной» трансцендентностью. Нам следует, таким образом, поразмыслить о «боге войны», которого он разглядел