Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

все решает кто–то еще. Они все меньше хотят что–либо понимать и поэтому все чаще прибегают к насилию. Христос, объявив об этом во всеуслышание, вызвал скандал, ибо он пришел открыть людям, что Царство к нам тем ближе, чем дальше мы заходим в своем безумии, Мишель Серр как–то сказал мне, что эта моя идея напоминает «закон чередующейся одержимости» у Бергсона, и что мне следует отталкиваться от него, но у меня так и не дошли руки проверить эту гипотезу!

Б. Ш.: Об этом говорится в конце «Двух источников морали и религии» (1932), нам достаточно обратиться к тексту. Бергсон предлагает мыслить историческое становление как диалектику двух законов, «дихотомии» и «чередующейся одержимости». Речь идет о двух взаимосвязанных сторонах одной и той же тенденции, обе из которых постепенно стремятся к пределу. Мы могли бы процитировать несколько абзацев из этого последнего фрагмента книги, вполне согласующихся с тем, что сказали вы:

… трудно не задаться вопросом, не лучше ли было бы для простой тенденции, если бы она росла, не раздваиваясь, поддерживаемая в нужной мере самим совпадением силы импульса со способностью к остановке, которая в этом случае потенциально была бы лишь силой другого импульса. В таком случае не было бы риска впасть в абсурд, но можно было бы застраховаться от катастрофы. Это так, но тогда не был бы достигнут максимум творения в количественном и качественном отношениях. Необходимо основательно продвинуться в одном из направлений, чтобы узнать, что оно даст: когда не будет больше возможности продвигаться дальше, можно будет вернуться вместе со всем приобретенным и устремиться в направлении, ранее пренебрегаемом или покинутом. Несомненно, если смотреть извне на эти хождения взад–вперед, то мы увидим лишь антагонизм двух тенденций, напрасные попытки одной воспрепятствовать прогрессу другой, окончательный провал последней и реванш первой: человечество любит драму; оно охотно подбирает в ансамбле более или менее длительного исторического периода черты, которые придают ему форму борьбы между двумя партиями, или двумя обществами, или двумя принципами; каждый из них поочередно одерживает победу. Но борьба здесь — лишь поверхностная сторона прогресса…. Существуют, таким образом, осцилляция и прогресс, прогресс посредством осцилляции. И необходимо предвидеть, что после непрерывно возрастающего усложнения жизни наступит возврат к простоте…. Но упрощение и усложнение жизни вытекают именно из «дихотомии», они вполне способны развиться в «чередующуюся одержимость», наконец, вполне обладают тем, что нужно для того, чтобы периодически сменять друг друга…. Истина заключается в том, что чаще всего из–за любви к роскоши желают достатка, потому что достаток, которым не обладают, представляется роскошью и потому что хотят подражать, стать равными тем, кто в состоянии обладать ею. Вначале было тщеславие. Но не менее достоверно и то, что подлинный, целостный, действующий мистицизм стремится распространиться благодаря милосердию, составляющему его сущность [67].

P. Ж.: Бергсон действительно дошел до самой сути того, о чем мы пытаемся размышлять. Прежде всего потому, что он не довольствуется диалектикой раба и господина — а его критика, ясное дело, нацелена именно на нее. Далее — потому, что он хорошо разглядел противостояние этих двух принципов и связанных с ними форм миметизма: подражание в роскоши и заразительность милосердия. Однако он отказывается помыслить эту двойственность как конфликт, поединок. Я же, как и Паскаль, полагаю, что истина объявила насилию безжалостную войну. Христос пришел принести меч, а никакой не «возврат к простой жизни». Когда Бергсон говорит, что эти два принципа гармонично сменяют друг друга, каждый достигает своего предела и затем уступает место другому, у меня складывается впечатление, будто это одна из форм все того же гегельянства! Заявление, что «борьба — лишь поверхностная сторона прогресса», как мы понимаем, означает возврат к гегелевской диалектике, а диалектика эта ошибочна в той самой мере, в какой релятивизирует поединок и не предполагает, что тот неизменно заключает в себе риск устремления к крайности. «Воспрепятствование прогрессу» этого устремления к крайности и является, быть может, «напрасной попыткой», но не в том смысле, о каком говорит Бергсон: а в том, что любое сопротивление ходу вещей стало уже невозможным. Это я и имел ввиду только что, усомнившись, что устремление к крайности может однажды себя исчерпать. Наша реальность совсем иная и куда трагичнее. Я не говорю, что нам следует отказаться от всякого сопротивления, но предпочел бы. чтобы Бергсон рассматривал эту «тенденцию к упрощению жизни» как главную альтернативу устремлению к крайности. Сделанное им совсем не похоже на выбор. Отказ от драмы становится некой формой идеализма даже у такого последовательного эмпириста, как он.

Концепция религиозного у Бергсона куда менее абстрактна, чем концепция Гегеля, это несомненно. Он касается некоторых вещей, для меня очень важных. Но меня смущает эта нехватка трагедии. Мысль Бергсона приходит не к ожиданию худшего, а к движению «одержимости», которое, исчерпав себя, естественным образом обращается во что–то другое. История, конечно, «осциллирует», но правитто ею баланс. Во всем этом, на мой вкус, недостает эсхатологизма. Не в обиду ему будет сказано, но его рациональность кажется мне еще и слишком «застрахованной от катастрофы». Поэтому нет ничего удивительного в том, что после объявления войны 1914 года он так и не сумел осмыслить этот переход от абстрактного к конкретному. К такому Бергсон был, без сомнения, не готов.

Пеги в этом плане совсем на него не похож, поскольку он предчувствует катастрофу. Вам удалось убедить меня в том, что он не такой уж и беллицист, каким я его себе представлял. Впрочем, нельзя заступаться за Дрейфуса так, как делал он, и при этом быть беллицистом — или можно, но только в хорошем смысле: он называет это «сражением за истину». В этом типично клаузевицевском Деле, где военный штаб безнаказанно вытеснял политиков, а армия диктовала государству, что ему делать, было немало варварского. Но дрейфусары сопротивлялись, им не казалось, что будущий приговор разумеется сам собой, что он вписывается в какую–то необходимость, которой непременно суждено свершиться, что придет время и капитана реабилитируют! Как апокалиптик я отвергаю всякий провиденциализм. Даже когда нам мнится, что все наши попытки «напрасны», необходимо сражаться до последней капли крови.

Возвращаясь к миметической теории, я бы сказал, что она, в некотором смысле, стремится помыслить худшее. Опять же не в обиду Бергсону: я, как и все человечество, «люблю драматизировать»! Клаузевиц в этом плане мне кажется более чем драматичным. Как теоретик он схватывает суть современной истории куда точнее, чем Гегель. Он, конечно, успел замарать руки, но все же он — как вы и сказали, — говорит о вещах, интересующих меня больше «Феноменологии духа».