Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

В полной мере избавиться от подобных страстей обычно не удается. Вы. как мне кажется, в связи с Пеги думали также о Полиевкте, герое, который превратился в святого, и такого рода прозрения я уважаю. Занимают ли они какое–либо место в моей картине мира? Боюсь, что нет. Честно говоря, я не очень люблю героизм. Переход от насилия к примирению я склонен искать не в нем, а в раз и навсегда данной человеку способности выбирать: здесь речь идет даже не о переходе, а об альтернативе, «или–или». Ниспровержение идолов — и еще то, что Клодель желчно называет полиевктовыми «слабоумными разглагольствованиями», — также внушает мне немалые опасения. Это Клаузевиц наоборот: для меня уже слишком грубо.

Чтобы понять эту постоянно присутствующую возможность осцилляции от одной формы неразличимости к другой, я бы хотел обратиться не к разуму эпохи Просвещения — уже нет, — а к религиозной рациональности. Интуитивное видение этого было в христианстве, но ему, на мой вкус, недоставало эсхатологизма. Лишь религиозная рациональность позволяет объяснить то, за что я ухватился, изучая архаическое религиозное — а именно, что демонизированная жертва обожествляется после своей смерти. Ничего рационального в том смысле, какой вкладывали в это слово в эпоху Просвещения, в такой трансмутации нет, но это, тем не менее, отнюдь не суеверие. Здесь прослеживается та же логика, которая преобладает и в нашем нынешнем предмете исследования. Она заставляет пересмотреть привычные нам способы мышления.

Я сомневаюсь, конечно, что у Клаузевица есть какие–либо отсылки к Царству Божьему — то, что позволило бы ему преодолеть ненависть к Наполеону. Вообще я не так уж далек от мысли, что именно эта ненависть как раз и вынуждает его писать, заставляет «теоретизировать». Что ж, пускай! Не будь этой ненависти, его не посетили бы те загадочные прозрения, которые мелькают порою в тексте. Это немного похоже на то, что мы видим у Пруста и Достоевского. Интересующие меня мысли принадлежат обычно такому типу и никогда не бывают договорены до конца, поскольку индивид оказывается захвачен устремлением к крайности, будучи его участником и как будто постоянно стремясь взять у кого–то или чего–то реванш.

Ему не удается уйти от миметизма, он постоянно, в известном смысле, находится в его сетях, и те. кто об этом знает, интересуют меня больше, чем те, кто пытается это отрицать.

Со временем это становится для меня все более очевидным. Я долго считал христианство своего рода идеальным наблюдательным пунктом, но должен был от этого отказаться. Сегодня я убежден, что мыслить следует изнутри самого миметизма. Клаузевиц в этом плане заслуживает более внимательного прочтения. Он охвачен чем–то большим, чем он сам, что и заставляет нас размышлять. В этом потоке оказываюсь и я. Поэтому уже то. что он колеблется — как если бы во всей этой истории с поединком что–то мешало ему говорить, — кажется мне чрезвычайно интересным. Не надо думать, мол, до конца жизни он закончил лишь первую главу своего трактата и непременно переписал бы все остальное, если бы протянул подольше. Следует обозначить: первая глава так глубока и загадочна именно потому, что в ней говорится о человеческих отношениях в целом; остальные же главы, напротив, завершены в куда большей степени, поскольку в них собрано все. что мы, приступая к чтению «О войне», можем себе навоображать.

Мысль Арона, предполагающая в Клаузевице рациональность как ориентир, в этом пункте совершенно нереальна. Его абстрактность, его разлад с реальностью — это что–то невероятное. Здесь мы можем почувствовать возвращение политика — или интеллектуала, рассуждающего о политике, что одно и то же. Представьте себе, что случилось бы, например, выпей Хрущев перед скандалом на Кубе чуть больше! Подумайте о власти и о тех непредвиденных обстоятельствах, что предшествуют великим решениям! И снова Паскаль: «Если бы нос Клеопатры был покороче…» Стоит одной из таких деталей оказаться чуть–чуть иной — и вспыхивает война. Как после этого верить в то, что ее безумие можно сдержать? Вот что Арон называет пробелом между первой главой и всеми прочими. Он не способен разглядеть соответствие между реальной войной и ее концептом, уже не способен: и он думает, что здесь имеет место невосполнимый пробел. Именно потому, что он стремится остаться в сфере политики, его мысль, так и не открыв для себя религиозного смысла происходящего, достигла предела, Арон хочет быть оптимистом. Поэтому я бы не стал определять Клаузевица как какого–то шизофреника: это глубокий автор, очень скоро отбросивший свое первое, молнией поразившее его, прозрение, позволив ему перед этим окрасить собою остальную часть книги. Нам следует довольствоваться этим… и завершить Клаузевица, завершить еще раз.

Б. Ш.: Существенным вопросом для нас, однако же, остается вопрос героизма.

Р. Ж.: Клаузевиц в самом деле вскоре отбросит свое изначальное прозрение ради того, чтобы посвятить себя типологизации «военного гения». На этом парадоксе следует несколько задержаться. Почему Клаузевиц, открывший принцип взаимодействия и устремление к крайности — движение истории к апокалипсису, — запрещает себе довести эту ослепительно яркую мысль до конца и представить ее в форме личного героизма? Если бы у него перед глазами не было филигранного описания поединка, речь бы шла о каком–то даже отречении. Ницше научил нас называть ресентиментом все, что не проговаривается открыто, но часто представляет собой подлинный двигатель мысли. Я же доведу эту мысль до ее логического предела и скажу, что ресентимент, как нечто по определению миметическое, происходит из неузнавания, то есть из священного.

Поэтому мы должны попытаться понять, в какой мере ресентимент Клаузевица в отношении Франции, воплощенной в образце Наполеона — «бога войны» — вырабатывает обесцененное священное, эффективность которого напрямую связана с тем, что оно ускользает от мысли. Клаузевицу хотелось бы, чтобы его концепт «удивительной троицы» в большей мере соответствовал реалиям войны или даже охватывал все ее формы. Он еще не сказал, что за командующий и что за правительство имеется в виду в этой «троице». Чуть позже мы понимаем, что это Фридрих II, «Фридрих Великий», друг Вольтера, глава государства и военачальник в одном лице. Но за этим образцом неизменно маячит разрушающая его тень Наполеона. Клаузевиц пытается убедить себя, что все еще говорит о «Фридрихе Великом», но эта маска уже дала трещину, и не одну.

Б. Ш.: Это определение «удивительной троицы», будучи комплексным, стремится выйти из парадигмы поединка. Считаете ли вы, что оно свидетельствует — хотя бы уже одним своим названием, — о том, что ее невозможно помыслить?

Р. Ж.: Зачем, в самом деле, называть это «троицей»? Выбор религиозного словаря должен был заинтриговать комментаторов, и Раймона Арона — в первую очередь. Мы могли бы, если это