Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

может, чересчур театрально. Военный гений — это тот, кто умеет ответить, кто погружен в миметизм и в то же время способен управлять его течением — непредсказуемым, заразным, вызывающим эффекты паники и покорности. Военный гений никогда не действует в одиночку, он постоянно окружен другими и пребывает в мире военной взаимности. Все это делает Клаузевица глубже, тревожнее и, на самом деле, даже «современнее» Ницше.

Прусский ресентимент

Б. Ш.: Это военное сверхчеловеческое, о котором вы говорите, есть качество Пруссии, неспособной мыслить себя иначе, как только в конфликте с Францией. Клаузевиц при этом описывает французов как народ, по самой своей природе чрезвычайно воинственный. Это историческое запаздывание поразительно. Могло ли случиться так, что то восхищение, которое Фридрих II питал к стране Вольтера, теперь обратилось в завистливую ненависть?

Р. Ж.: Остановимся на секунду на вопросе о недостатке прозрачности у Клаузевица, который мы можем теперь поставить благодаря цитатам, что приводит Раймон Арон. Этот блистательный одиночка и в самом деле может помочь нам понять происхождение героического образца, включенного в парадигму того, что следовало бы назвать религией войны. Здесь мы подходим к моменту, где психологическое рассмотрение вполне может оказаться решающим — как и всегда, когда его предметом становится ресентимент.

Клаузевиц скончался 16 ноября 1831 года, едва вступив в должность начальника штаба при фельдмаршале Гнейзенау, который поручил ему подавление польского восстания на востоке страны. Будучи с 1818 года директором Прусской военной академии, Клаузевиц надеялся, что сможет наконец применить свой метод на практике: поэтому он продолжал лихорадочно планировать кампанию против Франции, опасаясь, что после революции 1830 года та объявит войну. Нетрудно представить, почему ему было настолько страшно — ведь поражение Пруссии, если его принимать всерьез, будет означать исчезновение единственной силы, способной еще противостоять Франции. Клаузевиц прекрасно понимал, что Австрийская империя близка к своему концу. Это еще не тот мир, который Музиль позднее опишет в своем «Человеке без свойств», но почти. Для него Пруссия остается важнейшим препятствием на пути французской гегемонии. Конец мира — это возвращение Франции.

Клаузевиц умер за какие–нибудь несколько часов. Да и была ли это холера?

По словам врача, смерть наступила скорее вследствие состояния его нервов, потрясенных глубокой душевной болью, чем вследствие самой болезни, поскольку он не выдержал даже относительно слабого ее приступа [80].

Подобное заключение, кажется, подтверждается и свидетельством его супруги, и его последними письмами к ней, где он говорит о своей «меланхолии»:

В последние свои минуты он был. по крайней мере, спокоен и не страдал, но в выражении его лица и в звуке последнего его вздоха заключено было что–то надрывное. Он будто бы отказывался жить, ибо даже сама жизнь была для него тяжким бременем. Черты его поначалу были мирными и сосредоточенными. Но часом позже, когда я видела его в последний раз, они были искажены новой мукой и ужасным страданием [81].

Здесь мы, и весьма интимным образом, затрагиваем ресентимент Клаузевица, обострившийся в последние месяцы его жизни из–за его одержимости Французской революцией и презрения к Польше. Однако Клаузевиц все еще находится в самом сердце едва ли не самой могущественной в мире армии! Он пал жертвой стереотипа. Мы представляем это в точности так, как Толстой в «Войне и мире» представлял себе военный лагерь. Недалеко ушли и персонажи романов Достоевского. Клаузевиц сожалеет, что после Венского конгресса Франция не лишилась хотя бы части своих территорий — а это значило, что она продолжит завоевательную политику. Его страх перед тем, что Франция может снова поколебать установившийся в Европе баланс и, после еще одной революции, вновь станет претендовать на статус империи, граничит с патологическим. Вопрос об имперских амбициях здесь крайне существенен. Все без исключения страны из кожи вон лезут, чтобы добиться главенства в Европе. Это объясняет не только ту ненависть, которую Франция и Пруссия питают к Австрии, осколку Священной Римской империи германской нации, но и то, как Клаузевиц, критикуя в 1815 году умеренность Венского конгресса, формирует специфический образ Франции:

Но какими же будут последствия тех реальных побуждений, что привели к подобной умеренности? То, что Франция, даже побежденная и обезоруженная, будучи нацией весьма однородной, внутренне единой, удачно обустроенной политически и географически, богатой, воинственной и исполненной мужества, никогда не лишится тех средств, что смогут с течением времени гарантировать ей автономию и независимость [82].

Одержимость французской угрозой и страх перед тем, что эта, вызывающая у него одновременно восхищение и ненависть, страна однажды заново обретет «независимость» и «автономию», в полной мере соответствуют тому, что я в ряде своих книг называю подпольной психологией. Субъект жаждет автономии лишь постольку, поскольку автономным является или может стать избранный им образец. В то время как появление на горизонте поединка провоцирует устремление к неразличимости, подобное напряжение ложного различия соответствует усилию Клаузевица, которое он в это же время совершает над собой для того, чтобы вновь приняться за работу над своим трактатом, на сей раз в менее воинственном и более политическом — но лишь по видимости, — ключе.

Клаузевиц и в самом деле очень хотел бы сделать Францию чуть поменьше — как было с Польшей, от которой после каждого нового конфликта отрезали кусок за куском. Мне представляется совершенно очевидным, что в эти последние мгновения его мучит в точности то же насилие. Из этой–то завистливой страсти и проистекает его образец «военного гения», с которым он так и не смог совладать — подобно тому, как его «удивительная троица» в действительности не управляла поединком, а подыгрывала ему. В этом ресентименте, оказавшемся сильнее стремления мыслить рационально, и заключается весь трагизм его творчества. Как все пруссаки той эпохи, Клаузевиц рассматривал Францию как самый воинственный народ в Европе. Он знал, что Фридрих II во всем подражал французам, писал французские стихи, совершенно повернулся к Парижу — даже с военной точки зрения. Но знал он и то, что Франция, как любой образец, с каждым днем вызывающий все больше всеобщего благоговения, Пруссию презирает.

Чтобы понять этот прусский ресентимент, стоит обратиться к примеру Вольтера. В самом деле, кто сейчас помнит о том, как Вольтер сбежал со стихами Фридриха Великого с целью посмешить ими Париж? Король очень быстро понял, что произошло, и отправил своих людей в погоню за писателем. Добравшись до Рейнской провинции и сделав там остановку, экипаж пустился на его поиски. Стихи в итоге нашли, а Вольтера отпустили в Париж уже без них. Фридрих II, таким образом, был не так уж и глуп. На самом деле