Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

необходимо, продемонстрировать, что воинский героизм имеет много общего с насильственным религиозным. «Война божественна» — пишет приблизительно в это же время Жозеф де Местр [73], настаивая на глубоко продуманном им сверхъестественном характере устремления к крайности. Вместе с Клаузевицем мы, таким образом, находимся в самом сердце становления милитаристской идеологии — в свого рода обезумевшей мифологии. Сначала эта героическая тема от меня ускользнула, поскольку я был сосредоточен на миметических элементах, которые мы с вами выделили и обозначили. Сейчас мы могли бы сказать, что тот, кого Клаузевиц именует «военным гением» и делает центральной темой третьей главы третьей же части книги, оперирует «троичным» синтезом страстей, расчета и мудрости, воплощая в себе некое сопротивление всерастворяющему миметическому принципу, временное затормаживание принципа неразличимости.

Б. Ш.: И временный характер этого сопротивления миметическому принципу связан с тем, что oнo помещается в рамки той полярности, которую мы с вами обсуждали, то есть в горизонт безусловной победы: однажды наступит момент, когда миметический принцип будет разрешен от своих оков — и как всегда, по вине сражающихся.

Р. Ж.: Речь и впрямь всегда идет о том, чтобы победить, навязать противнику свою волю, даже если для этого приходится пренебречь всеми рисками и всеми интеракциями реальной войны. Это сопротивление миметическому принципу, как мне кажется, означает, что военный гений автономен, что он не прогибается под влиянием своего окружения: Клаузевиц пишет, что он не должен быть ни «флегматиком», ни «впечатлительным», ни даже «возбудимым» [74], но «мудрым». Герой войны принадлежит к такому роду людей, которые не волнуются по пустякам, чья впечатлительность пробуждается не мгновенно, а постепенно, чьи чувства со временем становятся только мощнее и вместе с тем устойчивее. Это люди сильных, глубоких и скрытых страстей [75].

Здесь мы обнаруживаем, конечно, множество общих мест с антропологией той эпохи. Перед нами, без сомнения, новый Кант. Для нас важнее всего понять, что анализ ситуации, coup d'оeil{76} и «такт» среди «мелких и разнообразных явлений» [77] льют воду на мельницу поединка, решающей битвы — того, что единственно имеет значение: отсюда и непрерывность, которую мы так хорошо ощущаем в совершенно детерминированном характере происходящего. Клаузевиц рвется в бой, он хочет сражения стенка на стенку. Это больше понравилось бы Наполеону, чем Фридриху П. Но схватить самого себя за руку он неспособен: на его тексте лежит тень «бога войны». «Военный гений», этот будущий герой, реализующий в себе синтез страстей, расчета и политической рациональности, чтобы принять наилучшее, самое сокрушительное для врага решение, по меньшей мере не чувствует себя связанным жестокой реальностью случая и необходимости.

Посмотрите на это невероятное заключение части I книги — на то, например, что Клаузевиц называет «трением». Эти две страницы так удивительно современны, так внимательны к конкретным практическим деталям, что их следовало бы привести целиком. Предшествующие трактаты на таких вещах никогда не задерживались. И в самом деле, никто не говорит о «бедствиях войны» XVII века, которые стали навязчивой темой гравюр Жака Калло. Подобный вкус к конкретике был, очевидно, связан с распространением демократии, но также и с вовлечением в военное дело народных масс:

Мы указали на опасность, физическое напряжение, недостоверность сведений и трение как на элементы, входящие в состав атмосферы войны и обращающие ее в среду, затрудняющую всякого рода деятельность. Сумму этих элементов и их противодействия можно назвать общим трением. Неужели для ослабления этого трения нет никакой надежной смазки? Таковой смазкой может быть только втянутость армии в войну, но это средство не всегда находится в распоряжении полководца и войск.

Привычка приучает тело к большим напряжениям, душу — к опасностям, рассудок — к осторожности в отношении впечатления минуты.

Привычка сообщает всем драгоценную уравновешенность, которая, восходя от рядового гусара и стрелка до начальника дивизии, облегчает в деятельность полководца [78].

Эти используемые им для описания группы людей технические метафоры смазки, масла — для той эпохи невероятная редкость, и даже позднее эта озабоченность тем, как облегчить ведение войны, будет выглядеть более чем захватывающе! Рассмотрев это «трение» повнимательнее, мы заметим, что Клаузевиц в своей теории старается учесть все крайности жизни, все самое отвратительное — вшей, болезни… Еще мы обнаружим, что он одержим болотистой местностью, маршем в экстремальных условиях. Ниже он говорит, что из–за всех этих «деталей», из–за вещей несущественных кто–то может даже проиграть войну. Быть великим солдатом означает сражаться также и против непредвиденных обстоятельств, подвергаться сразу множеству испытаний. Первая глава части I, несомненно, от начала и до конца миметическая, тогда как последняя, напротив, не кажется таковой вовсе. Это очень резкий контраст. Концовка части I — это восхождение героя, постепенный выход из миметизма, поскольку речь в ней идет об уникальной индивидуальности, каковой и является великий полководец. Очень может быть, что Клаузевиц думает о Наполеоне и необутых солдатах его итальянской кампании. Таковы были слава и гений императора, что его отряды попросту забывали о таких мелочах. В этом, бесспорно, и кроется загадка войны.

Б. Ш.: Клаузевиц, тем не менее, указывает на то, что это «восхождение», игнорирующее все непредвиденные обстоятельства, герою вовсе не гарантировано:

По мере того как силы отдельных индивидов начинают падать, их уже не увлекает и не поддерживает собственная воля; все бремя инертности массы постепенно перекладывается на волю начальника; пламенем своего сердца, светочем своего духа он должен вновь воспламенить жар стремления у всех остальных и пробудить у них луч надежды; лишь поскольку он в состоянии это сделать, постольку он остается над массами, их властелином. Если этого нет, если его собственное мужество оказывается уже недостаточным, чтобы снова оживить отвагу всех остальных, масса увлечет его за собой, в низменную область животной природы, бегущей от опасности и не знающей позора. Вот то бремя, которое мужество и сила духа вождя должны преодолевать в течение борьбы, если он стремится совершить выдающееся [79].

Этот пассаж прекрасно показывает, в какой мере воинский героизм позволяет человеку «свершить выдающееся» — то есть, для Клаузевица, изменить сам ход войны. Альтернатива прозрачна: или что–то «выдающееся», или низменная животная жизнь. В отличие от животного, человека определяет его способность вести «грандиозные» военные операции. Как тут не устрашиться?

Р. Ж.: Здесь, как мы видим, на самом деле представлен набросок своего рода военного сверхчеловеческого. Нам, конечно, не следует быть к Клаузевицу несправедливыми и торопиться ретроспективно обвинять его в том, что возникло лишь позже. В его взглядах всегда чувствуется напряжение и парадокс. Поэтому, скажем, он говорит о «военном гении», а не о «герое» — это слово звучит, быть