Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Вольтер еще раньше был сердит на Мопертюи, президента Прусской академии в Потсдаме: ужасная склока интеллектуалов, в которую Фридрих II по настоянию Вольтера вынужден был ввязаться, чтобы не порушить своей системы «французской культуры». Итак, Вольтер убегает с королевскими стихами в кармане. Клаузевиц совершенно точно об этом знал. В «Кандиде» он должен был узнать разговоры, в которых описывается Вестфалия. Если вспомнить, что именно французская победа истощила Вестфалию после Тридцатилетней войны, это более чем жестоко. Хотя у отца Кунигунды есть гуси, там целыми днями едят свинину, и поэтому Вестфалия — лучший из возможных миров! Все это, на самом деле довольно трагично, ибо ненависть между немцами и французами, которая однажды ненадолго перекинется и на Австрию, закончится тем, что лишит Европу последних сил и приведет ее к тому положению, которое мы с вами видим сегодня. Кто во Франции говорит по–немецки? Или в Германии — по–французски? Неразличимость уступила место безразличию.

Вполне очевидно, что одной из главных ошибок французской политики было в определенные моменты разыгрывать прусскую карту против Вены, то есть против империи, поскольку Франция и сама хотела быть империей. Это такая старая французская привычка: когда не идут дела — объявлять войну Австрии. Австрийцы хвалились своим онтологическим превосходством над Францией, ведь у них когда–то была империя. Засим последовала катастрофа Семилетней войны. Этот конфликт, в котором Франция оставалась союзницей Пруссии и способствовала возвышению Фридриха П так долго, как только могла, был настоящим безумием. Фридрих II прилагал немыслимые усилия, чтобы заполучить себе в руки армию и достичь политических высот. Для него речь шла о вхождении в круг сильнейших. Он спускал феноменальные суммы, чтобы только его армия могла сравняться с французской или австрийской. Наполеон, впрочем, эту колоссальную армию так и не уничтожил: в ходе французской кампании это станет вполне очевидно. В этой войне оставалось еще что–то от «войн в кружевах»: в ней сражались не столько армии, сколько генералы.

Однако шок от поражения при Йене и Ауэрштедте был так ужасен именно потому, что Фридрих почти достиг своих целей. Ирония Вольтера доказывает, что во Франции пруссакам по–настоящему никогда не верили. Их претензии не принимали всерьез — и совершенно напрасно. Франция, тем не менее, подвергалась угрозе, которая никогда бы не нависла над империей, потому что пруссаки, по сути, были совсем недавно сформировавшейся нацией. Здесь мы касаемся основополагающего момента, который позволит нам понять Клаузевица и то усилие, которое он совершает над собой для того, чтобы продолжать конструировать прусскую модель, за которой он по мере сил — то есть неудачно, — пытается спрятать оживляющий ее миметический принцип. Именно Пруссия станет фундаментом немецкого единства — еще до того, как одержит верх над Австрией при Садове в 1866 году. Франция укрепится в своем милитаризме. Бисмарк, как и Наполеон в свое время, прижмет Австрию к ногтю. Немецкая империя будет провозглашена в Зеркальной галерее в Версале. Миметическая петля затягивается все туже.

Б. Ш.: Это отступление было необходимо для того, чтобы еще раз обозначить уникальную роль Клаузевица в становлении Пруссии и позже — Германии как великой военной державы. С приходом к власти Наполеона, этого соединившего в себе Старый режим и Революцию «чудовища», Франция из образца превращается в препятствие. Именно в противостоянии Наполеону, трудами Клаузевица и прусского военного штаба, идентичность Пруссии — а вскоре, при Бисмарке и Вильгельме П, и всей Германии, — заново осмысляется как военная.

Р. Ж.: И вот все готово для оформления новой национальной идентичности. Этой нации суждено пережить унижение Версальского договора, а то, как Германия ответит Франции, уничтожит Европу. В этом плане понятно, почему Пеги хотел противопоставить своего «Полиевкта» клаузевицевскому «О войне». Это очень хорошо просматривается уже и в теоретических установках множества немцев; здесь мы имеем дело также с особым типом культуры войны (ибо убежденный дрейфусар Клемансо, признаем, все же не Людендорф). Но в соответствии с порядком вещей, это не отменяло, однако, самого боя. Размышляя о поединке, Пеги предстает перед нами и философом, и писателем. Его целью было сопротивление «современной» войне, набирающей обороты за счет совершеннейшего презрения ко всему политическому — как это было во времена дела Дрейфуса. Но и он оказывается вплетен в этот франко–немецкий узел с его «стяжениями» и «захлестами»: корнелевское противостояние так и не перевесит немецкой враждебности. Вскоре эти два врага, один страшнее другого, сойдутся у Вердена — хотя Пеги скончается, так и не успев этого увидеть: таков закон устремления к крайности, попирающий любые кодексы чести, любые военные ритуалы. Что несомненно — так это то. что одна «раса войны» здесь миметически заражает другую.

Б. Ш.: Возьмем «удивительную троицу», самый завершенный концепт войны у Клаузевица: командующий управляет народом, правительство — командующим, а само это управление, которое кристаллизуется в «военном гении», по–вашему, содержит в себе меньше насилия, чем то, которое производит в итоге?

Р. Ж.: Не то, чтобы Клаузевиц так говорил, но это следует из общего хода его мысли. В этом он одновременно преуспевает и терпит неудачу. С одной стороны, мы могли бы сказать, что он предлагает концепт, едва ли не в совершенстве охватывающий все формы войны, существовавшие в ту эпоху; с другой — что его концепт является случайным синтезом, не добавляющим ничего к схватыванию поединка в обоих смыслах этого слова. Такие выражения, как «военный гений», «сила темперамента» или «военачальник», фиксируют уже совершенно новые обстоятельства в сфере войны, когда автономным становится одно лишь насилие. Клаузевицу хотелось бы думать об этих своих выражениях как о реалистических и «выдающихся». На самом же деле они во всем противоположны близкому к святости корнелевскому героизму. Преодолеть поединок и освятить эту современную и зловещую силу христианской моралью сейчас, как вы видите, уже не получится: письмо Клаузевица к Марии фон Брюль наглядно это демонстрирует. После Вердена это станет еще более немыслимым, чем тогда.

Но я понимаю, почему вы так на этом настаиваете. У нас все еще есть героические образы, воплощающие идеи Пеги — Французское Сопротивление, среди прочих. Целые поколения профессоров и выпускников Военной академии переймут понятие военного гения у Клаузевица, хотя и «на французский манер»: Жоффр и Фош не имеют с Людендорфом ничего общего. Этим языком и пользуется Корнель. Генерал де Голль без тени сомнения определяет себя с его помощью. Это то, что о нем говорит его сын: с полуслова воспламеняемый страстью — и в то же время идеально себя контролирующий. Во Франции, безусловно, была специфическая культура войны, последний раз воплотившаяся в де Голле перед уходом из Индокитая и всей этой тупиковой ситуацией в Алжире. Вот тогда–то Холодная война полностью