Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

миметической природы соперничества, самой сердцевины насилия. Но «чистый опыт чистого бытия», быть может, и нужен. В этом плане нам не следует отказываться размышлять о войне или вести ее, если того требуют обстоятельства. Следовательно, если я правильно понимаю вашу мысль, это своего рода попытка вернуться к славе и героизму в духе Корнеля.

Б. Ш.: И когда Левинас пишет, что выход из тотальности следует мыслить как переход от священного к святому, от взаимности к отношению (то есть к религии), он затрагивает самую суть нашей беседы — превращение героизма в святость.

Р. Ж.: При условии, что мы не будем повторять гегелевских ошибок. Возможности перейти к примирению у нас нет — эти прометеевские надежды развеялись окончательно. Наша апокалиптическая рациональность обязывает нас к некоторой жестокости. Героический образец был преодолен благодаря тому, что Христос явил нам Образец святости, и явил исторически, то есть раз и навсегда. Попытки вернуться к нему могут привести к чему и похуже — что мы и видим у Клаузевица.

Но этот пассаж Левинаса позволяет отметить и еще кое–что. Мысль о Другом, разоблачая родственную войне сущность тотальности, производит в этой тотальности сбой. Утверждая, что отношением с Другим является даже поединок, она открывает, что всякое отношение коренится в насильственной взаимности. В этом смысле можно сказать, что у Софокла в «Эдипе в Колоне» Эдип, как и Антигона, возвышается к святости именно потому, что выдержал перед этим поединок с Тиресием. Эдип молчит, он уже «отзвучал». Он скорее предоставляет говорить окружающим. В качестве жертвы отпущения он ломает жертвенный механизм: изгнанный из города, он не растворяется «во тьме внешней». Этот момент связан с греческим космополитизмом, освобождением от полиса. Это и есть цена святости.

Левинас находится в самом сердце того, о чем мы с вами сейчас говорим — этого таинственного сходства между насилием и примирением. Но, подчеркну, это лишь при условии, что любовь творит насилие по отношению к тотальности, что она сокрушает Начальства и Власти. С моей точки зрения тотальность следует называть скорее мифом, и еще — упорядоченной системой обмена, скрывающей в своей тени принцип взаимности. «Выход из тотальности» для меня может, таким образом, означать две разные вещи: либо регрессию к обезразличенному насилию, либо — переход к гармоничному сообществу «других в качестве других», в результате которого каждый из нас перестанет быть лишь звеном в цепи, частью в составе целого, солдатом в составе армии. Чтобы обрести Другого, Левинас — и мы это сразу чувствуем, — пытается выйти за пределы Того же самого{90} как онтологии, в которой индивиды заменяемы, незаменимых нет, и лишь идея поединка может позволить ему это сделать. Если я смог против кого–то выступить, то в определенном смысле смогу его и любить. Это специфическое отношение между противниками закрепляется и в военном праве: долгое время требование подобающего уважения к пленным служило тому наглядным примером. Но сейчас, как мы видели, уже другая эпоха.

Б. Ш.: Вы говорите, что истина боя, истина насилия — это обезразличенность, и что нам нужно ее преодолеть, чтобы обрести истинное различие или чтобы различием стала сама тождественность. Мы ступаем здесь на опасную почву. Пеги писал, что перед лицом «ненависти, связующей крепче любви… чтобы хотя бы начать что–либо понимать, нужна необозримая диалектика» [91].

Р. Ж.: Потому что Пеги должен был почувствовать: он касается здесь чего–то существенно важного. То, что связывает меня с противостоящим мне другим, есть миметизм, все возрастающее сходство, которому мы в конце концов всегда поддаемся. Здесь мы, в терминах Левинаса, находимся в области Того же самого. И война есть закон бытия.

Б. Ш.: Противники провоцируют устремление к крайности потому, что не желают видеть свое возрастающее сходство. Они бьются не на жизнь, а на смерть ради того, чтобы не видеть своего подобия, и обретают лишь покой кладбищ. Однако если они признаются в нем, отождествят себя с другим, пелена Того же самого спадет и откроет всю уязвимость лица Другого. В перспективе инаковости противостоящего мне я и сам могу ослабить защиту. Столкновения можно избежать.

Р. Ж.: То, что вы называете отождествлением — это сопротивление миметизму, вновь обретенная дистанция. В ваших словах звучит немалый оптимизм! Ослабление защиты в перспективе внезапного явления лица иного предполагает, что на самом деле мы в силах удержаться от безудержного влечения к тому «тождественному», которое всего пару мгновений назад было «другим». Что мы оба становимся друг для друга «другими» одновременно. Подобное движение возможно, но от нас оно никак не зависит. Мы поглощены миметизмом. Кому–то повезет иметь хорошие образцы, которые смогут показать ему эту возможность отступить и создать дистанцию, а кому–то — нет. Это не мы решаем, это образцы решают за нас. Мы теряем себя в своих образцах: из–за подражания нам недостает отождествления. Как если бы некий рок вводил нас в эту насильственную близость с другим.

События, о которых вы говорите, случаются крайне редко, поскольку предполагают ученичество, основанное на устойчивых и трансцендентных образцах — именно это я и называю внешней медиацией. И не следует забывать, что она принадлежит пройденному этапу в эволюции войны. Сейчас мы вступаем в эпоху устремления к неразличимости в масштабах планеты, ко внутренней медиации, и у меня есть все основания усомниться в том, что эта парадигма сможет когда–нибудь стать универсальной. Устремление к крайности невозможно обратить вспять. И перейти от войны к примирению мы не можем потому, что слишком сильно любим друг друга. Сама идея братства подразумевает, что мы схожи между собой. Не будь мы в такой степени подвержены миметизму, мы могли бы даже уйти от насилия. Нужно иметь смелость взглянуть действительности в лицо.

Клаузевица, как мы видели, не очень–то интересует мир: он теоретик войны. Наступающий хочет мира, а обороняющийся хочет войны и поэтому в ней выигрывает. Это прозрение интересно тем, что выходит за рамки, в которых Клаузевиц хотел бы держаться. Устремление к крайности, как он заметил — не вероятность, а реальность. Это основополагающий момент. Он потому и не хочет слишком задерживаться на поединке, что его слишком к нему влечет и что тот не заключает в себе ничего, кроме насилия. Нам нужно любой ценой отойти от мысли рассматривать войну как переход к примирению. На примере Гегеля с его диалектикой мы видели, что подобный переход невозможен. Отсрочивая примирение, мы лишь усиливаем насилие. Левинас, впрочем, и не говорит, что такой переход возможен. Он говорит, что вне тотальности обретаются и война, и любовь. И теперь эта альтернатива вырисовывается перед нами резче, чем когда–либо.

Выйти из тотальности означает