Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

переменила положение дел, и от все более асимметричных конфликтов мы перешли к известным нам сегодня «хирургическим» террористическим войнам, повязанным двойным миметизмом. На Западе культура войны, кажется, умерла. На Востоке — другое дело. Но обратите внимание, до какой степени отмена всеобщей воинской повинности прошла у нас незамеченной.

Военный гений и сверхчеловек

Б. Ш.: Не можем ли мы тогда сказать, выражаясь чуть проще, что история, как это поняли историки школы Анналов, уже не пишется на полях сражений?

Р. Ж.: Да, если угодно. До тех пор, пока мы могли еще говорить о «сражениях», насилие извлекало из себя какие–то смыслы. С тех пор, как оно перестало это делать, прошло уже много времени, и теперь его бесплодие очевидно — таков закон устремления к крайности. Люди в буквальном смысле этого слова высвободили насилие, и Клаузевиц присутствовал при решающем моменте этого высвобождения. Мы могли бы сказать, что он видел, как насилие восстает из–под груза все менее и менее значимых событий. Единственное понятие первой части книги, которое подобно поплавку держится на поверхности этой болотной топи — «военный гений». Но вот о «героях» Клаузевиц не говорит ни слова. Все это вещи куда более прозаические и в то же время архаические. В этом–то и заключается парадокс. Даже в моменты энтузиазма он никогда не забывает о моментах трения. Не менее поразительно и то, что он пишет о закалке боевым опытом и привычке. Они выгодны всем: это опыт, доступный на любом уровне военной организации, поскольку даже простейшие приказы бывает порой нелегко выполнять. Лиддел Гарт, возможно, был задет за живое этим панегириком военной тотальности.

«Подобно тому как человеческий глаз, расширяя в темной комнате свой зрачок, использует небольшое количество наличного света, мало–помалу начинает различать предметы и наконец вполне удовлетворительно разбирается в них, так и опытный солдат ориентируется на войне, в то время как перед новичком расстилается непроглядная тьма». Война есть ночь, исполненная кошмаров, но как только войдешь во вкус, отказаться от нее уже невозможно. Есть у Клаузевица и эта совершенно поразительная темная и мрачная сторона. Однако же он не прославляет войну, а напротив, предельно ее рационализирует. Это нечто совершенно противоположное, например. «Стальным грозам» Юнгера. Для Юнгера война есть прежде всего человеческий опыт, затрагивающий всех, от солдата до командира, и речь здесь идет об опыте исключительном — в том смысле, что он испытывает человека как ничто иное. Для Клаузевица тут нет ровным счетом ничего сверхъестественного. Это точка зрения аристократа. Аристократ, как мне кажется — это по сути военачальник.

Б. Ш.: Не боящийся встретить врага лицом к лицу?

Р. Ж.: И увлечь за собою других. Убежденность Клаузевица в том, что все решается в ходе сражения, имеет для нас существенное значение. Выбор принимается в последний момент посредством тактики. Такова эта «удивительная троица», с размышлениями о которой мы все никак не покончим. Есть политика и власти предержащие; стратегия и командующий; наконец, народ. Но в конечном счете — «спокойно шли, смеясь над вражеской картечью, и были встречены пылающею печью»{83}, — Гюго выбирает лишь между всем и ничем, то есть между победой и сокрушительным поражением. И еще раз: смысл имеет лишь поединок, буквально — бой врукопашную. В результате последовательного развития истина войны воплощается в «решающем сражении». Все устремляется к поединку. Всякого рода полевые маневры и военные хитрости Клаузевиц одобрять не склонен. Он даже упрекает большую часть своих предшественников за их попытки по мере сил подсластить пилюлю. Поэтому он презирает и то, что Лиддел Гарт называл «непрямым подходом»: к примеру, попытки подавить вражескую мораль.

У Лиддела Гарта, имевшего перед глазами еще около ста с лишним лет военной эскалации, были веские причины утверждать, что вступать в бой не стоит. Сегодня это первенство тактики над политикой уже не имеет смысла. В лучшем случае сражение является результатом удачного маневра. Для Клаузевица же все обстоит в точности до наоборот. Мир по отношению к войне есть то же, что и стратегия по отношению к тактике или дальний бой — к рукопашной. С каждым шагом «решение» вырисовывается все четче: это как настраивать объектив фотокамеры. Политика по отношению к стратегии — это, в некотором смысле, всего лишь болтовня. Однако и стратегия по отношению к тактике и ее премудростям, в свою очередь — всего лишь рассуждения, а дальний бой всегда определяет гораздо меньше, чем рукопашная. И вот мы подошли к самому сердцу насилия, каковым является убийство. Насилие хранит в себе некую истину — и эта истина, которую мы прочитываем в бою, заключается в том, что ничего нет важнее самого боя. Нельзя отрицать, что в этом есть что–то очень мощное. Это абсолютное соперничество.

Перед лицом реальности насилия мы вынуждены признать, что честная борьба есть умозрительный конструкт, даже если брать это выражение в самом что ни на есть благородном и паскалевском его смысле. До тех пор, пока я был заворожен силой клаузевицевских тезисов, я упускал из виду следующие из них выводы. От насилия нам ждать ровным счетом ничего не приходится. Достаточно согласиться с Паскалем в том, что оно, как мы видели, является «сопротивлением истине». Это христианская точка зрения. То единственное конкурентное устремлению к крайности определение, которое можно противопоставить Клаузевицу, было обозначено вами как «взаимная интенсификация насилия и истины». Для него же между истиной и насилием нет никакого различия, и в этом плане он мыслитель настолько антипаскалевский, насколько это возможно.

Не имеет ли он в виду, что эта «странная и продолжительная война» нами проиграна, и притом окончательно? Истина войны — в том, что насилие и есть истина. Сама же война — это истина политики. Ну а тактика в рамках войны — это истина стратегии. Иначе говоря, все дороги ведут к поединку. Видите, как все, хотя бы даже и весьма смутно, проясняется и организуется вокруг этого ядра, этой уникальной идеи. Все это ужасно. Это что–то очень мощное, по сути совершенно противоположное идее христианской любви. «Насилие и священное» как они есть. У меня не было ни малейших сомнений в том, что однажды я набреду на анализ, в этом пункте соответствующий моему. Я бы даже сказал, что здесь они возводятся в абсолют, ибо христианство сделало их относительными. Клаузевиц вполне мог бы рассматривать войну как игру, хотя и весьма опасную — но нет, он делает ее абсолютом. Он никогда не говорит об этом напрямую, но постоянно держит это в уме.

Посмотрите, к примеру, на последний параграф последней главы части первой. Клаузевиц рассуждает об «обладающих