Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

привнести хаос в ее порядок. Тотальность, уже не замкнутая на самой себе и не чахнущая над своей тайной, становится чистым насилием. Война есть лишь первый этап этого высвобождения, но за ним, как мы теперь знаем, есть и другой. Можем ли мы к нему прикоснуться? Сомневаюсь, ведь мы отвергли тот единственный Образец, что был дан нам для следования. По крайней мере, мы можем сказать: это запредельное предвосхищается в святости.

Б. Ш.: И вы, таким образом, приходите к мысли, что высвобождение насилия идет рука об руку с раскрытием божественной природы Другого?

Р. Ж.: Вот этот парадокс меня и интересует.

Б. Ш.: Будет ли природа этого, идущего вровень с насилием, примирения по сути религиозной? Ведь мыслить религиозное измерение любви, как это делает Левинас, значит завершать мир в обоих смыслах этого слова{92}. И Ницше с такой точки зрения был абсолютно прав: традиция Библии и Евангелии была тем худшим из зол. что могли обрушиться на человечество!

Р. Ж.: Да, поскольку взамен насилия она предлагает человеку обожение. Этот мыслительный парадокс прямо соответствует реальному. Ницше не стоило так от него отпираться. Христианство призывает нас в совершенстве уподобиться Богу и учит, что в противном случае нам следует готовиться к худшему. Проблему миметизма нельзя решить никаким иным способом, кроме как найти хороший образец. Но греки никогда не призвали бы нас уподобляться своим богам! Они всегда говорят, что между Дионисом и человеком должна быть дистанция, к нему нельзя приближаться. Приблизиться, с такой точки зрения, можно лишь к Христу. У греков нет трансцендентного образца, которому можно было бы подражать — и это проблема, это главная проблема архаики. Абсолютизированное насилие представляет для них какую–то ценность лишь в смысле катарсического воспоминания или жертвенного повторения. Однако в лишенном учредительного убийства мире у нас нет иного выбора, как только подражать Христу — буквально поступать так, как он говорит. Страсти одновременно разоблачают миметизм и дают единственное от него лекарство. Пытаться, как это делал Ницше, подражать Дионису, чтобы стать «Философом–Дионисом» — значит использовать христианскую позицию в целях, прямо противоположных тем, которые она предполагает.

Люди, по слову апостола Павла, предпочли бы скорее остаться детьми и продолжать питаться молоком, а не твердою пищей, даже упуская возможность перемениться — в этом можно не сомневаться. Но тогда они еще не были готовы взрослеть. Поэтому нам следует быть, вопреки всему, оптимистами. К этому нас обязывает суровость эпохи. Примирение не придет к нам по необходимости. Но сама идея, что кроме примирения, спасения нет — это оборотная сторона устремления к крайности. Именно по этой причине Паскаль утверждает, что истина не может успокоить насилие, она лишь «приводит его в ярость». Приводя насилие в ярость, истина вновь возвращается к никем не замеченному учредительному убийству, указывает на него пальцем — и отменяет.

Левинас не оправдывает войну. Он говорит, что под этот опыт нельзя подвести никакой бухгалтерии. Стать героем возможно, но предсказать такое становление — нет. До тех пор, пока этого не случилось. говорить об этом нельзя. В качестве примера для подражания героические образцы давно устарели, поэтому тоталитарные режимы и пытались их возродить. Самый поздний и сложный для понимания такой образец — фигура террориста. Сегодня мы уже находимся за пределами любых испытаний силы и того перехода, на котором вы совершенно справедливо предложили остановиться подробнее, чтобы провести все необходимые разграничения. Поэтому у войны не может быть ни малейшего оправдания: она не является вынужденным переходом. С другой стороны, ее ожесточение говорит о том, что явление истины уже не за горами.

Б. Ш.: Иными словами, вы полагаете, что героический проект не мог быть ничем иным, кроме как проектом господства?

Р. Ж.: Именно так. В основе героического проекта лежит поражение Откровения. Он предполагает, что один человек подражает другому, хочет присвоить себе его силу, добиться над ним господства: столкновение неизбежно порождает эскалацию. Ведь этот другой в свою очередь присваивает волю к присвоению. Умное, сознающее само себя подражание — совсем другое дело. Вспомните об обращении Павла. «Довольно подражать друг другу и развязывать войны» — без конца твердит он. «Подражайте Христу, один лишь он приведет вас к Отцу». Христос восстанавливает дистанцию со священным, в то время как взаимность для создания этого обманчивого священного сближает нас между собой. В примитивных обществах насилие было связано исключительно с близостью божества. Сегодня божество уже не является нам, поскольку у насилия нет больше клапанов, нет козлов отпущения (его обожествленных жертв), и поэтому оно обречено умножаться. Во времена Гегеля и Клаузевица лишь Гельдерлин осознал всю опасность сближения людей друг с другом. Ибо у этого, смешивающегося с людьми, божества было имя, ему его дали греки: это был бог взаимности, миметических двойников и заразного безумия. Звали его Дионис. И поименованный таким образом ужас сближал грека с божественным.

Апокалиптический поворот

Б. Ш.: И вот он–то и является этим самым насилием, которое пробуждается в тот момент, когда Христос раскрывает людям логику их отношений и опасность взаимности?

Р. Ж.: Это уже не столько Дионис, сколько «Сатана, падающий, как молния» — Сатана, лишенный своей ложной трансцендентности. Это не какое–то неясное божество, а имя структуры в стадии своего разложения — той самой, которую апостол Павел называет «Начальствами и Властями». Следуя в такой перспективе за христианством, мы увидим насилие обнаженным и освобожденным, бессильным скрыть от нас собственную бесплодность. Место Диониса занял Христос — и этого–то не желал видеть Ницше. У насилия больше нет оснований, от него не осталось ничего, кроме ресентимента, впадающего разве что в миметическое — то есть усиливающееся со временем, — неистовство перед лицом разоблачившего его истину откровения.

В своем Послании к Колоссянам апостол Павел пишет, что Христос, «отняв силы у Начальств и Властей, всенародно подверг их позору» (Кол 2:15). Христос обостряет миметическое соперничество и принимает на себя роль жертвы, дабы явить его суть миру. Сейчас оно и в самом деле повсюду: им наполнены и города, и семьи. Тотальности, которой не угрожало бы подобное расщепление, что сдерживалось когда–то жертвоприношением, просто не существует. Вслед за Христом мы вошли в линейное время, в котором и вечное возвращение богов, и немыслимые примирения на мертвых телах невинных жертв стали уже невозможны. Лишившись жертвоприношения, мы оказались лицом к лицу с неизбежной альтернативой: или принять истину христианства, или отречься от его Откровения и уйти в устремление к крайности. Нет пророка в своем отечестве, ибо ни одна страна не хочет знать правды о своем насилии. Люди будут пытаться скрыть его, чтобы