Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

ее правах Гегель, рассматривая подлинную историю как изнанку истории видимой: теодицея Духа, которая начинается по ту сторону всякого рода исторических случайностей, «хитрость разума», в реализации которой сыграет свою роль Наполеон и которая сама будет играть Наполеоном. Современная эскалация представляется Гегелю все более и более рациональной. — в то время как в действительности, разумеется, дело обстоит ровным счетом наоборот. Здесь речь идет об очень влиятельном предприятии, которое к тому же было основано на всем лучшем из христианской традиции, но которое, как я уже говорил, очень скоро начнет вырождаться. Поэтому следует не выходить из истории, а стараться осмыслить ее более реалистически как апокалиптическое по своему' смыслу ускорение к худшему.

Действительное не разумно, а религиозно — вот что мы узнаем из Евангелий: оно обретается в самом сердце противоречий истории, в тех интеракциях, что происходят между людьми, в их отношениях, постоянно находящихся под угрозой взаимности. Сегодня, когда никакие социальные институты нам не помогут и каждый вынужден преобразовывать себя сам, это осознание нам необходимо как никогда. И здесь мы возвращаемся к обращению Павла, к этим вдруг поразившим его словам: «Что ты гонишь меня?» (Деян 9:4). Радикальность этого события остается актуальной и в наше время. Это не герой, который «устремляется» к святости, а гонитель, что обращает взор свой назад и падает оземь.

Б. Ш.: Предполагает ли формула Луки — «времена язычников», — что в эту эпоху институты будут все же противиться нарастанию принципа взаимности?

P. Ж.: Конечно. Но времена эти, в некотором смысле, близятся к завершению. Поэтому Лука различает разрушение Иерусалима и конец света, который наступит после окончания «времен язычников». У Марка и Матфея таких отсылок к истории нет, а это позволяет нам заключить, что оба писали до 71 года. Наиболее важно здесь то, что Лука углубил и уточнил апокалиптическую традицию. Между тем обратите внимание, что экзегеты подобным образом никогда не мыслят! Что говорит нам Лука? Что язычники — новички в делах веры, и им нужно время для обретения опыта жизни во Христе. Об этом же говорит и Павел в своем Послании к Римлянам: несмотря на пророков, иудеи потерпели неудачу, и христианам нужно этого избежать. Чем был Холокост, как не ужасающей неудачей?

Ответственность за этот кошмар должны взять на себя христиане: их предупреждали еще две тысячи лет назад, но они оказались неспособны избежать худшего. Было бы, разумеется. сущим абсурдом во имя такого покаяния отрицать, что евреи тоже ответственны за Распятие Христа. Между смертью того, кого считали смутьяном, и миллионами жертв Холокоста не может быть, однако, никакого сравнения. Иоанн Павел II просил прощения у евреев в Яд Вашем, и этот благородный жест следует считать знамением времен: христиане и иудеи несут в мир одну весть, владеют одной эсхатологической истиной, и их примирение сегодня необходимо как никогда.

Б. Ш.: Не могли бы вы вернуться к композиции Евангелий?

Р. Ж.: Есть первый крут, он описывает жизнь Христа и оканчивается Страстями, и есть второй — это история человечества, предел которой кладет апокалипсис. Что еще может означать такое композиционное решение, как не то, что Христос вернется в конце истории? Павел подчеркивает: перед этим иудеи будут собраны вместе и в конце концов поймут, что христианство ничего против них не имеет. Обычно это примирение трактуют как знак наступления мира во всем мире.

Лука помещает «времена язычников» между Страстями и Судом, отличая при этом одно от другого. С евангельской точки зрения мы видим здесь глубокое размышление о смысле Евангелий и смысле истории. Апокалиптический дух не имеет ничего общего с нигилизмом: охватить порыв к худшему можно, лишь исполнившись великой надежды. Но экономику эсхатологии на такой надежде не выстроишь. Принцип всякой апологетики должен заключаться в том, чтобы разглядеть опасность взаимности и продемонстрировать ее работу в истории. Я бы осмелился даже сказать, что апологетика, принимая насилие всерьез, стремится привести христианство к его предельному значению и в каком–то смысле его завершить.

Был на семинаре в Сан–Франциско один католический экзегет — очень хорошо принятый при этом историками, и даже атеистами! — Рэймонд Э. Браун, так вот он настаивал — и, по–видимому, не без оснований, — на том, что Иоанн писал свой текст, не читав синоптиков. Мне этот момент кажется важным, поскольку он позволяет понять, как симметрия их идей сочетается с мелкими несущественными расхождениями — это касается дат, путаниц, инверсий и всего того, что так нравится праправнукам Ренана. Апокалипсис, таким образом, имеет разумное объяснение. Лука углубил повествование Марка и Матфея, Иоанн, быть может, не читал ни того, ни другого, ни третьего, но все они говорят об одном и то же. Существеннейший вопрос состоит в следующем: как эти тексты проясняют отношения между людьми? Чтобы осознать всю их важность, необходимо почувствовать, что в них есть и богословское, и антропологическое измерение, и что Апокалипсис является той точкой, в которой два эти измерения сходятся воедино.

Поэтому намного интереснее было бы сказать, что Лука увидел, насколько эффективно насилие может связывать людей, и понял, как дурное насилие примиряет врагов. Эта идея — нечто гениальное. И в самом деле, после рассказа о Страстях он пишет: «И сделались в тот день Ирод и Пилат друзьями между собою, ибо раньше они враждовали» (Лк 23:12). И опять людям кажется, что это исторический факт, в то время как смысл этого стиха — антропологический. С такой точки зрения историцизм есть не что иное, как двойник архаического примирения. Демонстрации этого достаточно для того, чтобы опровергнуть идею об «антисемитизме» Евангелий. Да как вообще можно вообразить себе, что Иисуса предали смерти лишь по требованию кучки людей? Дурное насилие примиряет между собой врагов. Оно примирило Ирода с Пилатом. Они вместе участвовали в Распятии и благодаря этому сдружились. Дурное насилие стягивает против Христа все свои силы — и этих двоих в числе прочих. Эта идея есть только у Луки.

Здесь речь идет об очевидном разоблачении учредительного убийства. После Страстей оно больше не работает — или, скорее, работает вхолостую, ибо принцип его действия был явлен миру в Распятии. «Времена язычников» — это и есть такой период разложения жертвенной эффективности. В Первом послании к Фессалоникийцам — древнейшем тексте Нового Завета, написанном, по мнению специалистов, самое большее через двадцать лет после Распятия, — Павел пытается успокоить разочарованных верующих относительно того, что они считали досадным запаздыванием Парусии. Он советует им особо не раздражать Начальства и Власти, веруя и не веруя в них одновременно. Раздражать их и тем более устраивать против них мятеж ни к чему, ибо система вскоре обрушится сама