Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

рьяно он сегодня борется за окружающую среду! Это потому, что он утратил всякую веру в политику. Он был полностью против скряги Сталина, сила которого настолько зависела от Старой России, что тот даже не отдавал себе в этом отчета и искренне считал себя коммунистом!

Немцам удалось выжать из насилия ничуть не больше. Во Франции у нас сегодня есть то преимущество, что местный национализм переживает не лучшие времена и от этого жуткого сорняка мы пока что избавлены, но в идеальном плане мы. быть может, наконец начинаем осознавать, что насилие терпит крах. Я полагаю, мы начинаем наконец постигать самую суть вещей, то есть суть дела. Нас ждет встреча с реальностью. Что бы нового теперь не возникло — мы тут же сможем его помыслить. Быть может, такая бесплодность насилия и свидетельствует о регрессии конфликтов, их своего рода «откате».

Б. Ш.: И до каких пор, как вам кажется, на насилии можно было что–то построить?

Р. Ж.: По мере того, как история ускорялась, а политика теряла смысл, оно годилось на роль фундамента все меньше и меньше. Если говорить о западном мире, то вплоть до Рузвельта. Американское вмешательство на исходе Второй мировой было, без сомнения, последним актом наполеоновской драмы — а это и есть драма самой Европы, веками наполнявшейся все возрастающей миметической ненавистью. Чрезвычайно симптоматично в этом отношении то, что на протяжении трех последних веков роль козла отпущения неизменно играла Священная Римская империя германской нации: для Европы это была единственная политическая возможность, и именно из–за этого каролингского реликта все друг друга и переубивали. Раздел Австро–Венгрии по условиям Версальского договора свидетельствует о каком–то невероятном ресентименте. Высадка американцев будет означать конец европейского лидерства, leadership. В этой связи интересен уже сам термин — американское «вмешательство»: он показывает, что мы из эпохи кодифицированных войн перешли в эпоху безопасности и рассматриваем «урегулирование» конфликта при помощи все более изощренных средств как сопротивление некой болезни. Далеко же мы ушли от культа государства, столь милого Гегелю и Клаузевицу…

Б. Ш.: Приблизившись при этом к теме Апокалипсиса. На самом деле, слушая вас, я вспоминал Первое послание к Фессалоникийцам, и оно причудливым образом согласуется с тем, что вы только что сказали:

О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью. Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут (1 Фес 5:1–3).

Р. Ж.: Все это очень тревожно, и в данном пассаже очевидно заключен глубокий антропологический смысл. Он позволяет понять, почему Христос в Евангелиях говорит, что пришел принести не мир, но меч. Он осознавал, что полагает предел стремлению людей и дальше скрывать механизмы насилия. Он не считал себя воином, совсем напротив — он вписывал себя в иудейскую пророческую традицию с ее стремлением обесценить насилие. Начальства и Власти будут уничтожены именно потому, что благодаря Христу у них больше нет козлов отпущения; умножение человеческого насилия будет связано с сопротивлением Откровению, с тем, что люди будут все менее способны «выпускать пар» миметической борьбы.

Бог в своем Сыне предал себя в руки человеческого насилия, заставив его обратиться супротив самого себя и тем самым открыться. По этой–то парадоксальной причине античных божеств и считают менее склонными к насилию, чем Бог Библии и Евангелий, хотя в действительности дело обстоит ровным счетом наоборот. Греки прятали своих козлов отпущения, это совсем другое. Псалмы открывают нам, что насильники молчат о насилии — их заставляют говорить те, кто защищает мир: иудео–христианское откровение разоблачает то, о чем всегда умалчивали мифы. Все говорящие о «мире и безопасности», таким образом, наследуют им, вопреки всему продолжают им верить и не желают видеть собственного насилия.

Величайший парадокс этого события заключается в том, что давая людям увидеть их насилие, христианство провоцирует устремление к крайности. Оно мешает им списывать насилие на счет всякого рода божеств и требует принять всю ответственность на себя. Святой Павел — отнюдь не революционер в том смысле, какой вкладывает в это слово современный мир: он говорит фессалоникийцам, что им следует сохранять спокойствие и повиноваться Начальствам и Властям, которых в любом случае ждет верная гибель. Их уничтожение неизбежно, потому что расширяющаяся империя насилия, лишившись жертвенных механизмов, будет неспособна поддерживать порядок, увеличивая количество насилия: для создания все более хрупкого порядка ей будет требоваться все больше жертв. Таково безумное становление мира, и ответственность за него несут христиане. Христос будет пытаться привести человечество к совершеннолетию, но люди будут отвергать эту возможность. Сложное будущее время я использую здесь намеренно, потому что эта идея изначально была обречена на провал.

Поэтому, если мы помещаем себя в дарвиновскую перспективу, то эсхатология является лишь лицевой стороной научной реальности. И только потому, что человек оставался незавершенным и прибегал к такой уловке, какой было жертвоприношение. Христос пришел завершить «гоминизацию». Христово пришествие и есть это завершение. Когда он говорит, что пришел принести войну, его следует понимать дословно: он пришел разрушить старый мир. Но из–за самих людей это разрушение займет какое–то время. Конечно, по сравнению со многими миллионами лет две тысячи — капля в море: это времена, предшествующие Второму' пришествию — иначе говоря, «пагуба», которая постигнет людей, «подобно как мука родами постигает имеющую во чреве». Поэтому апокалипсис идет перед Страстями. Евангелия не могли не упомянуть об этом возможном конце человечества, о котором Понтий Пилат, не ведая о глубине своих слов, сказал толпе: «Ессе Ното». «Вот человек» — человек, который умрет, потому что невинен.

Поэтому если мы примем наконец заключенный в них смысл, то сможем увидеть всю невероятную актуальность апокалиптических текстов. Парадоксальным образом в них говорится о том, что Христос не вернется до тех пор. пока в нас не угаснет всякая надежда на победу евангельского откровения над насилием — то есть пока человечество не осознает своего поражения. Христиане говорят, что Христос по своем возвращении обратит их неудачу в вечную жизнь. Не следует все–таки говорить, будто участие духа в истории, исключительные личности, общества, открытые всеобщему — все это относительно. Это участие имело место, но потерпело неудачу. Позитивность истории необходимо не отрицать, а переосмыслить. Рациональность, выработке которой пытается способствовать миметическая теория, направлена как раз на такое переосмысление. Убежденность в том, что близится хаос, напротив, может сочетаться с надеждой. Но надежда наша должна быть взвешена на весах выбора между полным уничтожением и пришествием Царства. Иных возможностей у нас нет.

Б. Ш.: