Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Представленное вами сейчас разумное объяснение апокалипсиса помогает лучше понять вашу веру. Ваша концепция тем более оригинальна, что она укоренена в дарвиновской перспективе и рассматривает апокалипсис как «завершение» гоминизации. Когда речь идет об архаической религиозности, ваш анализ никого особенно не смущает. Однако он вызывает тем большее беспокойство, чем ближе становимся мы к нашей эпохе. Заявлять о «близости времен» — значит отвергать наличие той дистанции, которую западная рациональность полагала между собой и религиозным на протяжении вот уже трех веков. Но не попадаете ли вы в ловушку метафор, говоря о совпадении апокалиптических текстов с современной эпохой?

Р. Ж.: Я позволю себе перевернуть ваше суждение и скажу, что по своем возвращении это религиозное стало сегодня столь регрессивным, насильственным и могучим только потому, что нам так хотелось от него отстраниться. Рациональность, о которой вы говорите — не подлинная дистанция, а плотина, которая готова вот–вот прорваться. И в этом смысле она была нашей последней мифологией. Мы «верили» в разум, как верили когда–то в богов: удивительная наивность Огюста Конта тому прекрасный пример. Мы так припозднились с разгадыванием знамений времен во многом именно благодаря позитивизму.

Позитивисты верили в разум, чтобы не видеть уже неизбежных сегодня катастроф. Разум, не в обиду ему будет сказано — еще не весь мир. Никем не замеченные последствия были вызваны человеческими отношениями и их иррациональным измерением: сегодня мы как никогда солидарны со становлением мира. «Смягчая» Клаузевица, Раймон Арон, как мы видели, совершает ошибку, зато Эмманюэль Левинас помог нам стать к эсхатологии еще на шаг ближе. Сейчас мы должны пойти еще дальше и заявить две вещи: в отношение с божественным можно войти только при наличии дистанции с ним для этого нам нужен Посредник, и этот Посредник — Иисус Христос. Вот в этом и заключается обнаруженный нами парадокс и новая рациональность, которую предлагает миметическая теория. Это своего рода апокалиптическое мышление, которое принимает божественное всерьез. Для выхода из негативного подражания и взаимности, сближающей человека со священным, необходимо признать, что лишь позитивное подражание может помочь нам в создании должной дистанции с божественным.

Подобная близость, которая полагает дистанцию, и есть подражание Христу. Нам следует подражать не Отцу, а Сыну — и вместе с ним кануть в забвение: это испытание, через которое нужно пройти. Поэтому — но и только, — религиозное уже не должно внушать ужаса: и поэтому устремление к крайности может обратиться в свою противоположность. Такое «обращение» — не что иное, как пришествие Царства. Мы не знаем, каким оно будет, и не узнаем, пока не откажемся от своих старых рационалистских замашек. Поэтому все снова будет зависеть от того, какой смысл мы вложим в религиозное.

Ценность миметической теории заключается в том, что она вписывает себя в традицию и в то же время принимает передовые открытия «наук о человеке». В этом ее сходство с идеями Дюркгейма, однако его ограниченный рационализм не дал ему заметить различия между христианским и архаическим. Лишь христианин способен противопоставить первородному греху силу истины, ибо лишь он может с достаточной уверенностью заявить, что все началось с учредительного убийства, что человечество родилось из жертвоприношения. Разумеется, в христианской религии остались какие–то черты архаической. Это связано с тем, что Страсти воспроизвели все «складки» и «ходы» учредительного убийства, продемонстрировав нам, как работает его механизм: и то, что было когда–то неузнаванием, предстало ныне как откровение.

Бог, что «близок и с трудом постижим»

Б. Ш.: Значит, суть апокалиптического мышления кроется в этих сходстве и различии?

Р. Ж.: Именно так. Доказательство того, что эсхатологическая мысль возможна и в современный период и что я сейчас не попадаю в «ловушку метафор», нам дают произведения Гельдерлина. Его творчество интересует меня очень давно, хотя возможность вспомнить о нем представлялась мне весьма редко. И я тут же подумал о нем именно в связи с тем, что он затрагивает самую суть всех этих запутанных франко–германских отношений. Никто, кроме Гельдерлина, не может помочь нам понять, что на самом деле происходило в Йене в 1806 году.

Дата эта кажется мне чрезвычайно важной. Именно тогда Гегель увидел из своих окон «мировой дух верхом на коне»; Клаузевиц приблизился к «богу войны»; а Гельдерлин начал погружаться в пучины того, что он позже назовет «безумием». Все эти три события случились в одном и том же году, и нам предстоит немало поразмышлять, чтобы собрать из них целостную картину. На долгие сорок лет он уединился в башне в Тюбингене, где снимал у одного столяра комнату. Тот его навещал, говорил с ним, от него же мы знаем, что поэт мог целыми днями повторять свои стихи или молча сидеть в совершенной прострации. Бывшие друзья Гельдерлина — Фихте, Гегель, Шеллинг, — все еще верили в Абсолют, сам же он верить в него перестал. Однако мы не находим у него признаков прогрессирующий деменции. Нам нужно возвыситься до этого его молчания.

Гельдерлин одержим Грецией куда меньше, чем обычно считают. Мне кажется, он, напротив, боится того возвращения к язычеству, которым так вдохновлялся классицизм той эпохи. Он разрывался между отсутствием божественного и его роковой близостью, и эти две противоположности характеризуют два основных его сочинения; «Гиперион, или Отшельник в Греции» (1797–1799) и «Смерть Эмпедокла» (1799–1800). Гельдерлиновский дух колеблется между ностальгией и ужасом, вопрошанием опустевших отныне небес и прыжком в вулкан. Зато все друзья его были настолько озабочены отсутствием богов, что жаждали их возвращения с излишним рвением. Если боги и мертвы, то по совершенно понятным причинам, очевидным образом связанным с эрозией жертвенного механизма. В связи с ускорением истории эти причины, как мы увидели, стали осязаемыми. Темы отсутствия богов и присутствия абсолютного связаны между собой, так что первая отсылает нас ко второй: если небеса пусты, то как снова их населить? Этот же вопрос ставит Ницше в 125–м афоризме «Веселой науки» — мы к нему уже обращались. Способ как–то заполнить эту пустоту современники Гельдерлина будут искать именно в Греции. Время от времени головокружение это отхватывало и его самого, но его постоянные возвращения и неизбывная печаль свидетельствуют о чем–то более возвышенном и прозрачном.

Б. Ш.: Как бы определили эту апокалиптическую мысль вы?

Р. Ж.: Давайте прямо обратимся к одному из самых объемных его стихотворений, «Патмос». В его строках, которые комментировали уже много раз, — особенно после Хайдеггера, усмотревшего в них формулу «постава мира техникой», — провозглашается возвращение скорее Христа, чем Диониса:

Близок есть,

И с трудом постижим Бог.

Но там, где угроза,