Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Гельдерлин — сложный и потрясающий, с миметической точки зрения, писатель, маниакально–депрессивная личность неслыханного масштаба. Все, что он говорит о своих неустойчивых отношениях с близкими, весьма впечатляет. Еще в очень юном возрасте он начал испытывать на себе мучения «биполярности», этих меланхолических скачков из крайности в крайность. Он сам говорил Сюзетте Гонтар, что его колебания связаны с «неудовлетворенными амбициями». Быть или Шеллингом, или никем — вот в самом деле, едва ли не прямо отвергает возможность вернуться к грекам. Здесь имелся в виду Дионис, то есть ностальгический выбор греческого в пику всему христианскому. В этом плане Хайдеггер следует традиции немецкого Aufklärung. Этому падению до уровня язычника, каковым был человек Просвещения, Гельдерлин поначалу сопротивлялся. Он полагал, что это уверенное обращение классики к эллинизму можно было бы даже сравнивать с христианством, если бы та не питала такой злобы в отношении Христа.

Многие цитируют Гельдерлина на манер Хайдеггера, скрадывая тот факт, что он был глубоко верующим христианином — или, точнее, становился таковым все больше по мере того, как все дальше и решительней отстранялся от мира. Говорить о его почти сорокалетием отшельничестве как о «безумии» — значит не понимать природы поэтического опыта. Такое внутреннее изгнание есть своего рода мистический квиетизм — а это все что угодно, но только не желание стать богом или как–то увековечить себя. Оправляясь от миметических головокружений мирской жизни — ведь он сам пережил ужасные колебания, его преклонение перед Гете и Шиллером тому пример, — поэт понимает, что спасение заключается в подражании Христу, то есть в подражании «отношению удаления», которое связывает его с Отцом. Подобное отношение ведет к святости, тогда как взаимность, непомерно навязывая себя человеку — к священному. намучившись с данными ему образцами, Гельдерлин оказался в такой ситуации, когда смог понять это лучше кого бы то ни было. Христос — единственный, кто всегда держит с нами дистанцию: он «близок и с трудом постижим» одновременно: и присутствие его не есть близость. Он учит нас видеть другого, с которым мы отождествляем себя, так, чтобы избегать осцилляции между чрезмерной близостью и чрезмерной дистанцией. Отождествлять себя с кем–то — значит подражать ему, но с умом.

Поэтому подражать Христу — значит не дать развиться никакому соперничеству, представить божество как Отца и установить с ним дистанцию: «во Христе» мы все братья. В этом плане Христос завершает то, что лишь наметили боги язычников: погружается в бездну отсутствия Отца, призывая каждого из нас растворить свою волю в божественной. Вслушиваться в молчание Бога — значит всецело предаться его отдалению, стать ему соразмерным. Стать «сыном Божьим» можно лишь подражая отдалению, которое испытал на себе Христос. У нас нет прямой связи с Богом, есть лишь опосредованная Сыном и историей Спасения — которая, как мы видели, парадоксальным образом принимает вид устремления к крайности.

Теперь мы можем лучше понять, что имел в виду Гельдерлин в этих двух строках: «но там, где угроза, растет и спасительное». Становится ясным также, почему поэт погружается в молчание и печаль в то самое время, когда Пруссия снова выходит на немецкую политическую арену. Гельдерлин удалился от мира как раз в тот момент, когда в Германии началось это тревожное ускорение истории. На сей счет поэт высказывается с бесконечно большей прозрачностью, чем его друг Гегель. Складывается впечатление, будто он чувствовал это безумное становление и видел неспособность людей вместить эту истину. Вот почему я усматриваю в его разрыве с людьми не только апокалиптизм, но и некую вновь обретенную невинность и даже, осмелюсь сказать, святость. Может быть, это и есть то единственное, что можно противопоставить национальному героизму.

Б. Ш.: Вы, кажется, никогда не высказывались о Гельдерлине с такой ясностью. Вы заинтересовались им еще в самом начале вашей работы?

Р. Ж.: Мой интерес к нему восходит по меньшей мере к 1967 году, когда том его сочинений был выпущен в «Библиотеке Плеяды», я без конца его перечитываю — особенно с тех пор, как мы с вами начали работать над Клаузевицем! Недавно я посетил места, где он жил; Stift, где он познакомился с Гегелем, а также башню столяра Циммера, они меня взволновали. Открытие Гельдерлина имело для меня решающее значение. Я читал его в самый активный период своей жизни, в конце 60–х годов, когда только начинал разрабатывать свою теорию и попеременно впадал то в экзальтацию, то в депрессию.

Гельдерлин — сложный и потрясающий, с миметической точки зрения, писатель, маниакально–депрессивная личность неслыханного масштаба. Все, что он говорит о своих неустойчивых отношениях с близкими, весьма впечатляет. Еще в очень юном возрасте он начал испытывать на себе мучения «биполярности», этих меланхолических скачков из крайности в крайность. Он сам говорил Сюзетте Гонтар, что его колебания связаны с «неудовлетворенными амбициями». Быть или Шеллингом, или никем — вот жестокая альтернатива, перед которой поставил себя писатель, ощущая на собственном теле, насколько нестабильной стала вселенная. В мире, где каждый судим своим ближним, спокойные образцы утратили значение. Медиации становятся внутренними, образцы всегда оказываются рядом, до них можно дотянуться рукой. Они вихрем налетают на меня, мне кажется, что я ими управляю — но затем они бросают меня и управляют мной уже сами. Я всегда либо чересчур к ним близок, либо слишком далек: таков непреложный закон миметизма. Если мы перечитаем «Гипериона», то обнаружим, что этот феномен описывается практически на каждой странице:

Бывает полное забвение бытия, безмолвие души, когда нам кажется, будто мы все обрели.

Бывает безмолвие и полное забвение бытия, когда нам кажется, будто мы все потеряли, и в душе нашей — ночь, когда ни мерцанье звезды, ни даже гнилушка не освещают нам путь [95].

Благодаря Гельдерлину, этому великому «просителю чужой любви», я понял, что безумие Ницше было связано с обожествлением им Вагнера. Всю «Ессе Ноmо» пронизывает единственная мысль: «Я — автор Заратустры, и я стал образцом для учителя из Байройта». Вот почему Ницше был так потрясен, будучи в Ницце, чтением «Записок из подполья» Достоевского — если есть на свете книга, посвященная биполярности целиком, то это она. Но там, где Достоевский сопротивляется, Ницше всецело отдается во власть этого невыносимого напряжения между Дионисом и «Распятым», которое он надеялся сохранять. Гельдерлин же в своем окончательном уходе от мира нашел единственное средство прекратить осцилляцию самовосхваления и самоуничижения, единственный способ как–то совладать с этой пыткой. В том, как обрел он Христа, было больше героизма и святости, чем если бы он стал пастором, как хотела того его мать