Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

intimo meo{103} блаженного Августина, — в той мере, в какой она несет на себе отпечаток, оставленный медиацией внутренней, всегда может выродиться в дурную взаимность. Подобная «глубинная медиация» есть не что иное, как подражание Христу, а это подражание является важнейшим антропологическим открытием. «Подражайте мне, как я — Христу», пишет апостол Павел (1 Кор 4:16): так выстраивается цепочка позитивной неразличимости, цепочка отождествления. Распознать хороший образец среди дурных — вот что становится важно, и даже единственно важно. И мы тем более подражаем Христу, чем более отождествляем себя с теми, кто, как сказано в апокалиптических текстах, будут иметь Христа. Поэтому подражать Христу — значит отождествлять себя с другим, смирять себя перед ним: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25:40). Отождествление с другим предполагает необыкновенную способность к эмпатии. Поэтому эти тексты постоянно напоминают нам о рисках, связанных с явлением Антихристов, о той все большей опасности, которую будут они нести в мир. Ибо лишь Христос делает нас свободными от подражания человекам.

Б. Ш.: У Паскаля была удивительная метафора, которая дает нам прочувствовать этот переход от порядка плоти к порядку любви. Он говорит о дистанции, с которой нужно рассматривать картину — ни слишком близко, ни слишком далеко. Эта «неизменная точка, с которой картину видно лучше всего» [104], есть не что иное, как любовь. Чрезмерная эмпатия, как и чрезмерная неразличимость, миметична. Поэтому отождествление с другим следует рассматривать как коррекцию нашей склонности к миметизму. Отождествление с другим позволяет смотреть на него с нужного расстояния.

Р. Ж.: Однако вновь обрести дистанцию позволяет лишь Христос. Вот почему путь, указываемый Евангелиями — единственно возможный в эпоху, когда у нас больше нет exempla, когда мы лишились трансцендентных образцов. Восстановить трансцендентность, борясь с тем неодолимым влечением, что вызывают в нас другие и что всегда ведет к насильственной взаимности — такова наша задача сегодня. Гельдерлин, с этой точки зрения, поступал весьма тонко. Смысл той церемонной манеры, с которой он принимал гостей в своей башне в Тюбингене, заключался именно в создании дистанции. Подражать Христу, поддерживая должную дистанцию с другим — это и есть выход из миметической спирали: не подражать самому и не давать подражать себе. Насколько же привлекательным образцом должен был быть Наполеон, если Клаузевиц в своих письмах Марии фон Брюль, когда речь заходит о Небе, выражается столь туманно.

Б. Ш.: Раймон Арон в связи с этой темой цитирует его письмо от 4 апреля 1813 года, когда в самый разгар войны с Наполеоном он пишет жене:

Чувствую себя я прекрасно, и дни мои исполнены счастья. Вот средоточие всего того, о чем я тебе рассказывал. Быть частью прелестной небольшой армии, во главе которой — мои друзья, пересекать маршем чудесные страны в столь дивное время года, да еще и с такой целью — это ли не идеал земного существования, о котором мы грезим, если полагать его переходом, вратами в иные формы существования [105].

Р. Ж.: И какими могли бы быть эти «иные формы существования», о которых грезит будущий генерал? Уж точно не ницшевское сверхчеловеческое. Мы, впрочем, видели, что он затронул некоторые архаические и совершенно основополагающие материи. И все же я представляю его как благочестивого протестанта, который слушает воскресные проповеди, мечтает о славе, пишет нежные письма жене н не помышляет о том, что реализация его «идеала» будет означать гибель Европы. Отсюда и эта «прелестная небольшая армия», временно заменившая ему жену! Да если бы он знал, какому обращению мы с вами его подвергаем, как пытались только что включить его мысль в апокалиптическую перспективу — он бы нам головы посворачивал! И тем не менее, такое композиционное решение представляется мне очень важным. Быть может, нашему времени больше бы подошел апокалипсис не святого Иоанна с острова Патмос, а этого прусского генерала, гарцующего верхом по русским и европейским дорогам бок о бок с друзьями.

Эти упомянутые им «иные формы существования» не есть ли мечта о том, что человечество наконец обретет покой, ведь об этой возможности размышляли все религии с начала времен — с тех пор, как в мире есть люди и эти люди воюют друг с другом? Я сразу подумал об одном ведическом мифе, к которому до сих пор еще не обращался — это миф о Пуруше, первочеловеке размером больше вселенной, убитом и принесенном в жертву толпой. Поскольку он был первым человеком в мире, резонно задать вопрос: откуда взялась толпа? В этом убийстве нет ничего реального. Мы действительно имеем дело с мифом основания, но насилие в нем загадочным образом отсутствует. Он такой древний, что насилие из него убрано полностью. Это ведическая концепция, и к таким вещам она спокойна, они ее не тревожат. Странно, что я до сих пор не использовал этот миф в работе так, как был должен. Он превосходно согласуется с тем, к чему мы теперь переходим.

VI. Клаузевиц и Наполеон

Наполеон как антиобразец

Б. Ш.: Мы констатировали, что Клаузевиц, даже если он и заимствует что–то из «Республики» Платона и стремится реформировать едва оправившуюся от наполеоновского унижения Пруссию, знаменует собой закат исторической литературы, основанной на exempla. Его рациональный образец был, тем не менее, весьма абстрактным. Подлинным образцом Клаузевицу служит историческая фигура, притягивающая его с неудержимой силой. Его концепция героизма в том виде, в каком она у него присутствует, очень страдает от невозможности сопротивляться подобному магнетизму.

Р. Ж.: Мы и в самом деле неизменно видим, как Клаузевиц пытается противопоставить миметическому образцу — рациональный, но тот не имеет над ним никакой силы. Он мыслит исходя из Наполеона. но хочет выдумать альтернативный образец и ради этого обращается к мифической фигуре Фридриха Великого. Движение это было обречено с самого начала.

Задержимся на минутку на Фридрихе. Будучи весьма одаренным музыкально, этот король испытывал отвращение к военной службе, на которую его насильно определил отец, и предпочитал ей переписку с Вольтером и чтение французских философов. Опять миметизм. В мечтах он воображал себя «королем–философом» и разрабатывал философию общественного договора, которая ниспровергла бы божественное право. На самом деле Фридрих II мыслил приблизительно как Людовик XIV. Однако кончил он тем, что, забросив книги Вольтера и заботы об установлении в Пруссии справедливости, продолжил линию внутренней политики своего отца. Ничего необычного в этом нет. Его внешняя политика, напротив, обнаруживала с политикой отца решительный разрыв: Фридрих Великий напал на Австрию, даже