Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

лишь исключительно храбрый поступок, совершая который, он рискует всей своей армией и сокрушительным поражением. Клаузевиц хочет сделать из Фридриха Великого того же Наполеона — разве что более мудрого. Он настаивает на том, что у короля были большие проблемы как в плане эффективных мер. так и в плане ресурсов; в концептуальном же плане как образец он сильнее. Но подойди мы к этому тексту с данными статистики — что могло бы быть интересно и для защиты миметической теории, — мы бы тут же увидели, что наполеоновский образец имеет для него значение куда большее.

Здесь можно вспомнить, как Директория собиралась отклонить наполеоновский итальянский проект, потому что понимала его опасность. Ему дали армию без башмаков — и тем не менее, удивительных результатов она достигла не на немецком фронте, а там. Гений Бонапарта раскрывался тем ярче, чем скромнее становились его средства. Для таких гордецов, каким был он, это совершенно нормально. Когда поражение неминуемо, когда наши враги уже потирают в предвкушении руки, а разум подсказывает, что так все и будет, мы его не боимся. Парадоксальным образом человек в таком положении способен на все. Если же вы, напротив, преуспеваете, то начинаете делать жуткие глупости и разбазаривать все свои преимущества. Ибо если от вас ждут победы, вы опасаетесь срезаться. Лучше, чем когда бы то ни было, мы себя чувствуем в момент абсолютного безрассудства. Восхищение Клаузевица Фридрихом II реально, но возбуждает его куда меньше. В нем происходит борьба между рациональным и миметическим — мы это видим, — но в литературном плане миметическое намного сильнее. Не знаю, многие ли это увидели, но в этом пункте нам следует быть настойчивыми. Чтобы понять критику, направляемую автором «О войне» в сторону литературы по стратегии, следует прибегнуть к литературному комментарию, ибо все самое важное происходит в этом регистре: его работа вызывала и все еще вызывает такой стойкий интерес именно потому, что он заботится об эффекте, производимом ей на читателя.

Б. Ш.: Поэтому Клаузевиц и обращается к тому, что обозначает как «отождествление с действующим лицом». Такое отождествление, говорит он необходимо, но едва ли возможно, «ибо какой критик решился бы выразить притязание на мастерство Фридриха или Бонапарта!» [107] Поэтому военная критика должна стремиться к тому, чтобы занимать «более высокую точку зрения», то есть увязывать друг с другом некоторое количество данных (исторических, географических, психологических…), часть из которых могла ускользнуть от внимания чересчур погруженного в свои дела полководца. Подобное отстранение, позволяющее критике основывать выносимое ею суждение на заранее известном успехе или поражении «действующих лиц», позволяет ему избежать излишней субъективности и надменности. С другой стороны, единственный способ как–то избежать такого позитивизма (того, что Клаузевиц называет «суждение по успеху») — как можно ближе подойти к собственным определениям военного гения. Это тонкий ход, и он его проговаривает. Критика нужна Клаузевицу для того, чтобы иметь возможность переходить от частного к общему и от общего к частному. И лишь движение туда и обратно может дать нам подсказку относительно того, что он называет попеременно то «судьбой», то «счастьем». Действительная цель Клаузевица — «дать критике доступ в действительную жизнь» [108], ни больше ни меньше. Он пытается выйти из тех строгих логических рамок, которыми зашорена стратегия.

Р. Ж.: Для поляризации на одном образце эти переходы от частного к общему и наоборот представляются мне вполне типичными. Это вовсе не паскалевская «неделимая точка», а фокусировка, где в игру вступает биполярность с определяющей ее суть осцилляцией: Клаузевиц одновременно близок к «богу войны» и отвергнут им. Понять миметизм — значит понять эту его закольцованность. Поборники одноколейного мышления схватывают только что–то одно, мы же должны попытаться удержать в уме обе стороны проблемы. В этом наше отличие от Клаузевица, который всегда движется в сторону миметической мысли — своего рода эмоции, которую он силится в буквальном смысле слова завоевать.

Понятно, на кого здесь ополчается Клаузевиц — на критиков, которые позволяют себе марать бумагу обвинениями в адрес такого или эдакого генерала и претендуют на изложение математически выверенной формулы победы. Поэтому глупо a posteriori заявлять, что кампания в России в 1812 году была–де обречена на провал, потому что объективно ее обстоятельства мало чем отличались от обстоятельств Аустерлица, Фридланда и Ваграма. «Ни один человеческий взор, — пишет Клаузевиц, — не может проследить нить необходимого сцепления событий вплоть до окончательного решения, принятого побежденными монархами» [109]. Так он ставит на место высокомерных кабинетных стратегов. «Бывают случаи, — заключает в конце концов он, — когда величайший риск является величайшей мудростью» [110]. Клаузевиц слишком преклоняется перед «военным гением» Наполеона, чтобы смотреть на него свысока. Временами, отстраняясь от своего образца, чтобы лучше его понять, он, напротив, приписывает ему то, что, несмотря на неудачи его последних кампаний, определило собой успех первых. Именно в таких моментах — являющих собой, как мы видели, священное, — и заключено все удовольствие от критики:

Однако нельзя не признать, что чувство удовлетворения, испытываемое нашим сознанием от меткого действия, и чувство неудовлетворенности — от промаха, все же покоятся на смутной догадке, что между успехом, приписываемым счастью, и гением действующего лица существует тонкая, невидимая умственному взору связь, и эта гипотеза доставляет нам известное удовлетворение. Такой взгляд подкрепляется тем, что наш интерес возрастает и переходит в более определенное чувство, когда в деятельности того же самого лица удачи и промахи часто повторяются. Отсюда становится понятным, почему счастье на войне имеет гораздо более благородный облик, чем счастье в игре. Повсюду, где благоприятствуемый счастьем вождь не задевает как–либо наши интересы, мы с удовлетворением будем следить за его успехами [111].

Сильная эмоция погружает нас в биполярность. Любая битва может стать Ватерлоо. Игра со смертью вызывает сильные эмоции, и рискующий своей жизнью уподобляется божеству. Из этой–то нестабильности и происходят эмоции Клаузевица. Здесь мы затрагиваем вопрос о генезисе современного человека, о том, что в нем есть неуравновешенного и тревожащего одновременно. Клаузевицу, конечно, хотелось бы, чтобы в нем сочетались сразу стабильность и эмоциональность, но так не бывает. Он все еще захвачен миметическим циклом. Он уязвимее многих других стратегов, менее высокомерен и, в отличие от них, чувствует, где проблема. Критику, пишет он, не следует «выдвигать вперед свою особу» [112]. Перед нами не какой–то грошовый позитивист. Реализма он выказывает побольше, чем иные историки и стратеги его эпохи, слишком поспешно «одобрявшие» или «осуждавшие» тех–то и тех–то военных. Он не слишком верит в нить необходимого сцепления событий, стремясь принимать в расчет также и случайное, непредсказуемое. Надменные люди судят