Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

о том или ином поступке ретроспективно, основываясь на его успехе либо промахе. Поэтому критика должна то «использовать преимущества более широкого горизонта», то «вполне отождествляться с действующим лицом» [113]. «Выносить похвалы и порицания» можно, лишь исходя из такого рода отождествления с кем–то. Достичь этого эффекта, однако, удается редко. Критике следует переходить от общего плана к частному и от деталей — к целому, притом делая это как можно более деликатно:

Следовательно, критика не может вслед за великим полководцем решать выпавшие на него задачи, исходя только из имевшихся у него данных, как можно было бы поверить решению математической задачи: она должна сначала почтительно ознакомиться с высшим творчеством гения по достигнутым им успехам и по точной координации всех действий, а затем изучить на фактах ту основную связь между событиями, тот истинный их смысл, которые умел предугадать взор гения [114].

Посему во время русской кампании Наполеон поступал правильно: речь идет не о вине с его стороны, а об изменении самих условий войны, смещении конфликтов в сторону Азии — в результате чего они приобрели характер мировых. Император был как рыба, выброшенная на берег. Не он изменился — менялась сама эпоха. Знакомясь с критикой в его адрес, мы чувствуем, что имеем дело с аристократом — или тем, кто хотел бы им быть. Жалкий критический разум не в состоянии по–настоящему объяснить его военный гений: мы никогда не поймем, как работают гений или удача, ибо оба этих явления связаны с реальностью, имеющей немало общего со священным. Обратите внимание, что Клаузевиц говорит о необходимости «инициирования основной связи между явлениями»: посредством обряда самой теории, обретшей наконец удачный метод, читателя приглашают вступить в сообщество избранных. Клаузевиц стремится управлять непредсказуемым, заключить удачу и случай в рамки своей теории; так эта последняя оказывается сходна с обрядом. В мире, где царствует взаимодействие, вывести рецепт победы нельзя: раболепно подражать Наполеону столь же абсурдно, сколь и презирать его. Стоит единожды с ним отождествиться. как мы обретаем глобальное видение ситуации. В некотором смысле Клаузевиц понимает, какое именно отношение к образцу ему следовало бы обрести, если бы это не был его уникальный и единственный образец: тогда его позицию нельзя было бы отличить от позиции историка, который описывает ту или иную историческую личность.

Клаузевиц, как мы видели, очевидным образом зациклен на Наполеоне: иные образцы, которые могли бы уравновесить его анализ, в сравнении с императором не стоят и ломаного гроша. Мы возвращаемся к нему снова и снова, и это очень похоже на процедуру выбора жертвы. Но если Клаузевиц столь ясно описывает этот механизм, то это потому, что не полный же он простофиля. У него, таким образом, есть четкое представление о том, как работает механизм козла отпущения. Доказательством тому — если в нем есть нужда, — служит то, что он говорит не только об отношениях на войне: он заключает свою просвещенческую рациональность в скобки, и это позволяет ему высказывать мысли о самой сути человеческих отношений. Он знал, что пишет шедевр, не поддающийся никакому определению. Поэтому подлинной литературной критике следует выйти за рамки литературы. Свести счеты с войной нам поможет не антимилитаризм, а более внимательное чтение «О войне». Литературное чувство — слишком деликатное лекарство от этих чар. Понять войну до конца означает разучиться воевать.

Лишь логика священного способна помочь нам понять двойственность взгляда, который теоретик обращает на «военного гения». Клаузевиц выслеживает свою жертву, восхищается ею, она его завораживает. Как он относился к павшему и ставшему общеевропейским козлом отпущения императору, так, сами того не ведая, стали к нему относиться и все остальные — после своего изгнания он был буквально обожествлен. В некотором смысле жертва всегда одновременно преуспевает и терпит неудачу, в ней сочетается несочетаемое. Ее священный характер является следствием в том числе и этой осцилляции. Клаузевиц говорит о «неясных чувствах» толпы, о рациональности, которая ускользает от нашего разума. И в этом плане «счастье на войне имеет гораздо более благородный облик, чем счастье в игре». Если кто–то и говорит не по делу, так это интеллектуалы, а не военные.

Б. Ш.: Не оказываемся ли мы здесь в отправной точке порядка духа, в типичной для внутренней медиации регрессии, когда переход от лучшего к худшему происходит в мгновение ока, а смелый анализ запросто может обернуться фанатизмом?

Р. Ж.: Как и все романтики, Клаузевиц догадывается о чем–то очень существенном, но тут же его упускает. Вот прекрасное подтверждение того, что в мире внутренней медиации отождествление с другим очень часто обречено на провал. Вместо того, чтобы переходить от одного образца к другому, субъект застывает перед сильнейшим из них и начинает соперничать с ним с целью завладеть его бытием. Подобный символический каннибализм свидетельствует о том, что отношения не получится. Клаузевиц знает о взаимодействии, быть может, лучше кого бы то ни было, но в итоге все равно попадается в его сети. Повторюсь, он был такой не один, но на его примере мы очень хорошо понимаем чувства его современников–европейцев — их взгляды были прикованы к Наполеону, и все они были впечатлены его успехами, хотя и не простили ему грабежей и роста налогов, шедших на нужды французской армии. Если мастерство Наполеона вызывало восхищение, то поведение его войск было возмутительным. Прекрасным примером того, насколько сильно обманулись немецкие интеллектуалы в своем желании видеть во французах прежде всего не солдат, а освободителей, может послужить Гельдерлин. Совершенно естественно, что эти двойственные чувства нашли себе пищу в образе Наполеона. Чем больше мы будем желать поступать лучше, чем поступал он, тем больше будем ему подражать: ложь национализма никогда не бывает лишена какого–либо основания полностью.

Вернемся к моменту максимальной поляризации — к предельному, невероятному мастерству этого загнанного зверя, что завораживал собой всю Европу даже тогда, когда вокруг него уже сжимались тиски. Клаузевиц был тому главным свидетелем:

Когда Бонапарт в феврале 1814 года разбил в боях под Этожем, Шампобером, Монмираем и так далее армию Блюхера, а затем, бросив его, обратился против Шварценберга и нанес ему поражение под Монтро и Морман, все восторгались тем, как Бонапарт постоянной переброской своих главных сил блестяще использовал ошибку союзников, наступавших раздельно. Если эти блестящие удары, наносимые во все стороны, все же не спасли Бонапарта, то это, как полагали, не могло быть поставлено ему в вину. Никто до сего времени не задал себе вопроса, каков был бы результат, если бы Бонапарт не повернул от Блюхера на Шварценберга, но продолжал бы наносить удары Блюхеру и преследовал