Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

бы его до Рейна. Мы убеждены, что в этом случае произошел бы полный переворот во всей кампании, и главная армия союзников не пошла бы на Париж, а отступила бы за Рейн. Мы не настаиваем на том, чтобы наше убеждение разделяли другие, но ни один специалист не станет сомневаться, что критика должна заняться рассмотрением этой альтернативы, раз о ней зашла речь [115].

Клаузевиц становится на точку зрения Наполеона и в своем воображении оказывается его советником — подобно тому, как в реальности он, по его словам, был советником Кутузова. Что он здесь имеет в виду, как не то, что критики недостаточно смелы даже в своих рассуждениях о наполеоновских битвах? Клаузевиц — вот настоящий Наполеон, а во время французской кампании он даже больше Наполеон, чем сам император. То, что он говорит по поводу Блюхера, замечательно и даже, может быть, справедливо. Будь его гений поддержан Клаузевицем, Наполеон бы мог одержать победу! Мы с вами помним о представленных в книге соображениях касательно ослабления армии во время чересчур долгого марша. Оно бывает столь ужасающим, что самая великолепная армия за какие–нибудь несколько часов может превратиться в сборище оборванцев. Вот как Клаузевиц обосновывает свой тезис:

Если бы например мы. не довольствуясь сказанным, решили в приведенном нами случае доказать, что неуклонное преследование Блюхера являлось бы более удачным решением, чем поворот против Шварценберга, то мы оперлись бы на следующие простые истины:

1. Как общее правило, выгоднее продолжать наносить удары в одном направлении, чем перебрасывать свои силы с места на место, потому что, во–первых, такое перебрасывание сопряжено с потерей времени, и, во–вторых, там, где моральные силы уже подорваны значительными потерями, новые успехи являются более обеспеченными; таким образом, не меняя направления ударов, мы не оставляем неиспользованной часть достигнутого перевеса [116].

Здесь постоянно подчеркивается значение «моральных сил», которое предполагает сосредоточение воинского духа в каком–нибудь одном направлении с целью добиться от противника капитуляции. Военным гением считают того, кому удается нащупать у него слабое место: это «массированный удар», апофеоз наполеоновской тактики. По мысли Клаузевица, здесь прекрасно работает синтез «удивительной троицы»: военный гений — это тот, кому удается направить всю энергию своей армии на достижение единственной цели. И лишь такая поляризация всех против одного — в данном случае против какого–то конкретного противника. — способствует, как мы знаем, эффективному сплочению группы.

2. Блюхер, хотя численно был и слабее Шварценберга, но благодаря своей предприимчивости был значительно опаснее, а потому скорее в нем лежал центр тяжести, увлекающий все остальное за собой во взятом им направлении.

Шварценберг, слишком неуверенный в своих силах, чтобы идти брать Париж, сразу же отступил, чтобы оказаться позади Блюхера, вместо того, чтобы быть перед ним. Эта идея «центра тяжести» — ахиллесовой пяты, которую нужно поразить, чтобы добиться победы, — существенно обогатила военную теорию. Чувствуется, что Клаузевиц сожалеет о том, что этого столкновения так и не произошло: напасть на Блюхера значило напасть на Пруссию. В этом сочетании пруссачества с наполеонизмом — весь Клаузевиц. Подражание противнику и феномены неразличимости разворачиваются здесь во всю свою мощь.

3. Потери, понесенные Блюхером, были почти равнозначащи поражению, вследствие чего Бонапарт приобрел над ним такой перевес, что отступление Блюхера к Рейну едва ли подлежало сомнению, так как в этом направлении он не мог получить существенных подкреплений.

4. Никакой другой возможный успех не выделился бы с такой яркостью, не предстал бы воображению в таком колоссальном очертании; а при нерешительном, робком командовании армией, каким заведомо было командование Шварценберга, это должно рассматриваться как один из самых существенных факторов.

Вот он, полный успех. Вся эта французская кампания, проверенная и исправленная рукою Клаузевица — триумф Наполеона. На бумаге Клаузевиц в конце концов все же делает ту блестящую карьеру, которая не удалась ему в жизни. Кто знает, какого мнения он был о своем начальстве? Всегда следует пытаться представить себе ту ситуацию, в которой находился пишущий. Приступая к редактированию своего трактата, Клаузевиц находился в положении не победителя, а побежденного. Коллеги, без сомнения, так и не простили ему того, что его прусский план бросить прусскую армию и прусского короля, союзника Наполеона, чтобы примкнуть к войску русского царя, по сути, был верным. Его парадоксальная и наполеоновская сторона заключалась в том, что он. как и Наполеон, стал изгнанником по неправильным причинам. Клаузевиц кончил тем, что его постигла судьба его образца. Здесь подражание, которому следовало бы оставаться всего лишь игрой, недолговечным отождествлением себя с кем–то еще, становится абсолютной. Он не играет никакой роли, он верит в Наполеона как в «бога войны» и в итоге оказывается в такой же ситуации. «О войне» — это, в некотором роде, его собственный «Мемориал святой Елены», текст, созревший в годы изгнания. Для человека, желавшего реформировать свою страну, позолоченная клетка остается, тем не менее, клеткой.

Клаузевиц не вписался в свою эпоху, потому что был для нее слишком хорош. Он оказался в таком учреждении, где все неизменно согласны между собою в том, чтобы не давать дороги тем, кто их лучше. Лишь немногие офицеры сделали то. что сделал Клаузевиц: покинули свою страну, чтобы примкнуть к русским. Почти все его коллеги остались на стороне прусского короля, в то время как им страшно хотелось поступить, как он. Если бы он просчитался, если бы Наполеон победил в русской кампании, тогда бы они могли проявить великодушие победителей. Но что они знали точно, так это то, что все это время Клаузевиц был прав. Столь ясное осознание происходящего люди прощают редко. Обычно говорят, что к такому решению его подтолкнула стратегия прусского короля поддерживать идею Наполеона по завоеванию России, подвигшая императора на это самоубийственное предприятие, но такое объяснение кажется мне неправдоподобным. Реакция коллег Клаузевица и холод, с каким они встретили его возвращение из России, должны были его деморализовать. Они считали его предателем. Это проявление их сословной мелочности стало также и одной из причин клаузевицевской меланхолии.

Если бы даже люди вроде Шарнхорста или Гнейзенау принимали его за своего, им, без сомнения, не удалось бы защитить его от враждебно к нему настроенных подчиненных. Для «нормального» военного истеблишмента Клаузевиц был лакомым козлом отпущения. Ему приходилось быть очень сдержанным: этот человек был наделен таким чувством долга, что находил в себе силы молчать в ответ на насмешки коллег. Вполне очевидно, что простой народ в Берлине разделял его, а не армейскую, точку зрения на положение дел. Оторванная от всего остального общества, армия вынуждена была оставаться наедине со своими обидами. Этот разрыв