Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Раз выскажет при нем их кто–нибудь друтой{117}.

Такова одержимость всем новым, угрожавшая Франции уже во времена Мольера. Альцест притворяется, будто ему невмочь находиться в компании других людей, потому что он не может себя от них отличить. В салонах это проявлялось наиболее сильно: единственной, кто подчеркивал ресентимент Альцеста, была Селимена. За целых сто лет до выступления Жермены де Сталь против французского классицизма в «Мизантропе» был описан распад салона, от последствий которого Селимена страдает так, что уходит в конце концов в монастырь. Заключительная сцена пьесы — это линчевание в прямом смысле слова. Селимена, будучи духовнее прочих, платит за этот устремленный к крайности мир бесед сполна, поскольку в целом его язвительность соответствует движению к увеличению количества насилия в обществе: как только она перестает поддерживать деланный разговор, он оборачивается насилием. Альцест — не козел отпущения: в своем самоопределении он потерпел поражение, но не желает этого признавать. Он весь соткан из ресентимента. Подобным же образом Жермене де Сталь предстоит стать Селименой наполеоновских салонов: то, что она описывает как французский дух подражания и недоверие, которое классицизм испытывал в отношении любого отличия, совпадает с феноменом единодушия, что должен был предварять ее изгнание. Лишь хозяйка салона, понимавшая правила игры — и именно потому, что играла в этой игре роль жертвы, — могла столь точно описать салон как миметическую систему и осознать, что нечто новое способно возникнуть только изнутри подражания, осознанного в качестве такового.

Вот почему первое, что сделала Жермена де Сталь, вернувшись во Францию после падения Наполеона — возобновила встречи в салоне. Она испытывала ностальгию по эпохе Просвещения, этим последним догорающим огням духа беседы. Ей только хотелось, чтобы вкус к подражанию не оборачивался более неузнаванием исключительных личностей, а, напротив, служил выработке новых идей. Этот дух и должен был послужить опорой подлинному диалогу между французами и немцами, гениями подражания и гениями инноваций: ей хотелось объединить все лучшее из Просвещения и романтизма. То, что эта жертва отпущения французского духа открыла в пост–наполеоновской Франции — это кафолическую современности современность диалога между Францией и Германией. И изнутри этого самого диалога ей удается заметить и наконец выразить различие между христианским и архаическим, ключом к которому служит католичество. Мы уже мельком касались Бодлера и его восхищения Вагнером. Любопытно отметить, что такие фигуры возникают именно в момент окончательного крушения Священной Римской империи германской нации.

Б. Ш.: Столь честный портрет французского интеллектуала, который вы сейчас очертили, сложно не оценить по достоинству! Поскольку к вопросу о религиозном и к основополагающему различию между христианским и архаическим мы еще вернемся, сейчас мне хотелось бы сосредоточить внимание как раз на франко–германском диалоге. Не могли бы вы подробнее рассказать о сравнительном подходе Жермены де Сталь к рассмотрению этих двух культур?

Р. Ж.: Она определяет французскую литературу как социальную, в противоположность немецкой, которую она считает литературой одиночек. Уход Гельдерлина лишний раз подтверждает ее правоту. Его изгнание, случившиеся в то же время, что и у Жермены де Сталь, следует понимать как попытку сбежать от манихейства. Именно поэтому я и рассматриваю католичество как некий полюс стабильности посреди всех этих осцилляций романтического периода. На самом деле, оно предполагает куда больше, что просто четкую конфессиональную привязку. Жермена де Сталь, как мы увидим, эту тему затрагивает, и в этом проявляется ее исключительность.

В 1796 году в Лозанне она опубликовала трактат под заглавием «О влиянии страстей». Вы знаете, я просто не могу пройти мимо такого рода названий… Стоит открыть «О Германии», как вы убедитесь, насколько хорошо она ухватила миметическую природу страстей. Законы того, что можно назвать немецким конформизмом и французским миметизмом, были усвоены ею просто прекрасно, она находится в самом сердце поединка, которому суждено разрушить Европу. Франция подражала старым образцам, а Германия считала, что должна подражать ей. Французы мертвой хваткой вцепились в свой устаревший классицизм, а немцы были унижены наполеоновской империей. Жермена де Сталь хотела работать на выход из этой ситуации, и все напряжение ее книги держится на франко–германских отношениях, которые она хотела вывести за рамки военной взаимности этих двух стран. Однако после своего возвращения в Париж она очень быстро начала отдавать себе отчет в том. что реванш Германии, клятвенно обещанный ею императору в приступе ресентимента, в свою очередь унизит и Францию.

Жермена де Сталь берет прежде всего своим вольтерьянством: в ней проявляются характерные для французского духа ирония, элегантность и быстрота мысли — все, чему пруссаки, саксы и баварцы с их добродушием, вечной неуклюжестью и синтаксисом тщетно пытались подражать. Эта ее критика затрагивает прежде всего Фридриха II, под неприукрашенным портретом которого подписался бы сам Вольтер:

Нам, если мы хотим понять Пруссию, нужно как следует изучить характер Фридриха II. Эту империю, которой едва ли когда–либо покровительствовала природа, создал единственный человек, и могущественной она стала лишь благодаря тому, что господствовал в ней военный. Немец по рождению и француз по образованию. Фридрих П заключал в себе двух очень разных людей. Все. что делал в этом германском королевстве немец, оставило существенный след; всему тому, что стремился посеять француз, недоставало плодородной почвы [118].

Вы видите, до какой степени может разниться портрет одного и того же человека, будь он написан швейцарской романисткой и прусским генералом! Для Клаузевица это образец героической мудрости, исполненный воинских доблестей государственный муж, а для Жермены де Сталь — всего лишь подражатель, вынужденный действовать вопреки собственной природе. Вольтер властвовал над ним так же, как Наполеон над всей Пруссией. Понятно, что эксплицитно миметический анализ Жермены де Сталь честнее, чем у Клаузевица: романистка не создает миф, а описывает душу, раздираемую противоречиями. Зачем, в самом деле, немцам, влюбленным в Средние века и дух рыцарства — а отнюдь не в греко–римский классицизм, — подражать французам, чей «цвет античности» противостоит немецкому «цвету древности»? [119] Французское подражание античным образцам — нечто совершенно противоположное немецким инновациям. Следовало бы сказать: инновациям всего нескольких человек, сильно отличавшихся от других представителей своего народа, слишком склонного к послушанию и покорности.

Но отстраненность Жермены де Сталь, столь непохожая на яростный национализм Клаузевица, показывает, тем не менее, что невинных мнений не существует. В Германии тоже найдутся свои выдающиеся писатели, которые подготовят ответ на надменный триумф вольтерьянства. Столь глубоко Жермена де Сталь погружена во все это дело, она столь сильно охвачена своей ненавистью к Наполеону, что даже не замечает очевидных рисков немецкого пробуждения. Все, что мы замечали у Клаузевица, было замечено нами в обход