Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Блестящую фразу немцы скорее сочтут надувательством и предпочтут ей абстрактное выражение как более точное и близкое к самой сути истины; беседа не должна представлять затруднений ни для говорящих, ни для слушающих. Если предметом встречи не являются какие–либо общие интересы в обыденной жизни и мы находимся в сфере идей, немецкая беседа становится излишне метафизичной: немцы не знают золотой середины между слишком вульгарным и чересчур утонченным: и посему роль посредника между этими двумя крайностями выполняет искусство [120].

Вся мысль Жермены де Сталь заключена в нескольких словах: с одной стороны, она подчеркивает глубокую подозрительность немцев в отношении французского духа, склонного обнаруживать сходства и презирать тех, кто ни с кем не сходен; с другой — парадоксальную, если принимать во внимание конформизм немцев, способность их языка к выражению абстракций. Заметьте также, что в немецкой культуре отсутствует опосредование, золотая середина между «слишком вульгарным и чересчур утонченным». Когда после падения Наполеона Жермена де Сталь была вынуждена столкнуться с патриотическим пылом своего друга Шлегеля, она очень быстро поняла, что ошиблась. И чему, по правде говоря, удалось бы провести в жизнь этот невозможный синтез между вульгарным и утонченным, как не победоносному индивидуализму, набросок которого мы видели в описании героизма в клаузевицевской «О войне»? Военному делу в Пруссии суждено сыграть ту же роль, что и Революции во Франции, поскольку оно вводит единство там, где до сих пор царило разделение. Жермена де Сталь, сама того не ведая, предвидела все опасности гегельянства в военной сфере, когда писала, что «образ Пруссии заключает в себе две стороны, как два лица Януса: одно лицо — воина, другое лицо — философа» [121]. Но уже через несколько страниц она забывает о первоначальном своем прозрении и заявляет, что ей бы хотелось, чтобы «военный дух» принял «всенародный характер» [122]. Этот момент — совершенно основополагающий. Посмотрите, что она говорит о боевой доблести французов:

Именно этой привычкой общества мыслить как все и объясняется контраст между храбростью на войне и малодушием в гражданской карьере, что имел место во времена Революции. Когда речь заходит о боевой доблести, взгляд на вещи может быть лишь один; общественное мнение же колеблется в зависимости от того, какие события должны последовать в делах политических. Если вы не поддерживаете доминирующую партию, вам угрожает осуждение со стороны окружающих, одиночество и оставленность; в то время как в армии существует лишь одна альтернатива — смерть или победа: прелестная ситуация для французов, которые нисколько не страшатся первой и страстно влюблены во вторую. Установите моду, приветствуйте опасность аплодисментами, и вы увидите, что французы поддержат ее всевозможными способами:… ибо в столь влиятельной стране громогласные речи часто заглушают голос рассудка [123].

Жермена де Сталь стремится донести до нас, что основой риторического могущества Франции является сочетание рассуждений с храбростью, подражания с безрассудством, здесь Вольтер идет рука об руку с Наполеоном, а ирония — с силой, что и делает французскую культуру образцом сокрушительной мощи для немцев, вынужденных подражать угнетателям. Мы с вами уже приводили пассаж из Клаузевица, в котором он выказывает свои опасения перед возможным возрождением Франции, «нации весьма однородной, внутренне единой, удачно обустроенной политически и географически, богатой, воинственной и исполненной мужества». Обратите внимание, что очень скоро французы станут говорить то же о немцах. Национализм по сути своей миметичен: те качества, которые один народ осуждает в другом, присутствуют и в нем самом, так что в конечном счете он осуждает самое себя. Национальная гордыня всегда пропитана комплексами. Следует полагать, что она приоткрывает завесу над соперничеством народов, в русле которого хвастовство является несомненным симптомом ненависти к себе. Здесь мы снова сталкиваемся с биполярностью, характерной для нестабильного мира и составляющей самую суть романтической лжи. Удивительно слышать, что Франция — «нация весьма однородная»: Клаузевиц делает комплимент Революции. Он заявляет, что она, сделав нацию однородной, позволила французам лучше вести войну. Всех в строй! Изобретение всеобщей воинской повинности — вещи до сих пор неслыханной!

И вместе с тем Клаузевиц все же обманулся: Наполеон окончательно истощил Францию, после него ей оставался только упадок — и прежде всего в демографическом плане. Ему не хватает ясного осознания, и уверенность в противнике сообщается ему лишь его ненавистью. Нам всегда кажется, что наши враги сильнее, чем они есть на самом деле. Клаузевиц не понимает, что все процессы будут неизбежно постепенно сдвигаться на Восток, потому что Европа увеличивается в размерах, растет, на ее территориях проживает все больше народу. Он не видит ни этого, ни тем более того, что гак называемый наполеоновский классицизм — осетрина второй свежести. Он не чувствует, что столь яростное стремление к классическому — то есть к прошлому, — являет собой до сих пор незамеченную слабость в культурном доминировании французов. Он совершенно верно приписывает Людовику XIV и Наполеону имперские амбиции. В одном пассаже он даже уравнивает в военном плане Францию с Римом! Именно это беспокойство и питало ресентимент его последних лет.

Немцы, готовившиеся пробудиться от сна в то самое время, когда о них писала Жермена де Сталь, после 1815 года и в самом деле окажутся охвачены в точности той же национальной Страстью, что и ставшие к тому времени романтиками французы. Спустя полторы сотни лет это кончится для них подобным же истощением. Демографический спад наблюдается сегодня и в Германии. Жермена де Сталь не видела, что этой невероятной культуре угрожал именно национальный подъем. Была ли это действительно, как нам говорят, борьба немецкой «культуры» с французской «цивилизацией»? Не уверен. Я скорее склонен усматривать в этом «взаимодействие» — то есть двигатель неразличимости, противостояние двух великих культур, которых это противостояние и погубило. Диалог, о котором грезила мадам де Сталь, следует радикально переосмыслить.

В этом и будет состоять ее особая миссия: вместо того, чтобы послужить завязыванию франко–германского диалога в лучших традициях Просвещения, она выразит и обоснует мстительный дух. Подобно Клаузевицу, эта объявившая войну французскому классицизму женщина будет превзойдена тем «богом войны», появлению коего она, сама того не ведая, немало способствовала. Неудивительно, что униженная после Венского конгресса Франция опрометью бросилась в эту брешь, пробитую «О Германии». Восхищаться собою способен лишь тот. кто себя ненавидит, а в целом романтики, будь то французы или немцы, нравиться самим себе перестали. Почему мы боимся себе в этом признаться? Победа Жермены де Сталь над французским классицизмом