Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

сыгранность стран Европы в музыкальном, а не военном смысле, нашел себе удивительное утверждение. Вульгарно понятое вагнерианство, разумеется, будет восстановлено в своих правах Гитлером. Невозможно отрицать, что этой смутной форме неоязычества действительно было от чего питаться. Но Бодлер в этом вопросе всегда казался мне убедительней Ницше, у которого сопротивление вагнерианству заключало в себе чересчур много ресентимента. Бодлер никогда не был заворожен Вагнером: он его почитал. Одной из причин этой дистанции послужило, быть может. то, что он открыл для себя его гений во Франции, слушая, как его произведения исполняют в бистро! Бодлер был справедливее Ницше, потому что понимал искусство Вагнера как диалог между архаическим и христианским, а не как возвращение дионисического. Поэтому он, без сомнения, приписывает вагнеровскому влиянию роль медиатора в антропологическом или религиозном смысле этого слова.

В этой перспективе следовало бы еще раз перечесть два его текста, посвященных Вагнеру: письмо композитору, датированное 17 февраля 1869 года, и хвалебное эссе «Рихард Вагнер и Тангейзер», опубликованное в Revue еиroрееппе 1 апреля 1861. Бодлер выражает композитору признательность за то, что его эстетика только что совершила поворот к Греции. Но подобное «воскрешение» Эсхила и Софокла совершается в противостоянии христианству:

поэтические произведения Вагнера, хотя и демонстрируют утонченный вкус и превосходное понимание классической красоты, в значительной мере принадлежат также и романтическому духу. Исполненные величественных грез Софокла и Эсхила, они силою обращают наш внутренний взор к Таинствам той эпохи, когда в пластическом искусстве господствовало католичество. Они заставляют вспомнить о тех великих видениях, которые средневековье запечатлело на стенах церквей или выткало на полотне дивных гобеленов [133].

Бодлер сразу же ощутил, что гений Вагнера — это диалог между драмой и музыкой, между архаическим и христианским. Ему, как он пишет, представляется невозможным мыслить вне двойственности поэзии и музыки, не замечать, что вся идея заключается во взаимопроникновении этих двух форм, и что каждое из двух искусств вступает в игру лишь тогда, когда другое подошло к своему пределу [134].

Подобная двойственность формы призвана послужить делу куда более важного диалога — извечной борьбы, которая, как мы видели, структурирует христианство:

Тангейзер представляет нам борьбу двух принципов, которые человеческое сердце избрало за бранное поле — борьбы плоти с духом, преисподней с небом, Сатаны с Богом…. Истома, перемешанная с лихорадкой нега и вспышки тревоги, бесконечные возвращения к вожделению, сулящему утолить, но никогда не утоляющему жажду: сумасшедшее биение сердец и чувств, этих всецелых властителей плоти — здесь можно расслышать весь спектр любовных ономатопей. И вот наконец скипетр и держава переходят к религиозной теме — плавно, постепенно она поглощает все другие в мирной и славной своей победе, подобной победе неудержимого бытия над недужным и беспутным, святого Михаила над Люцифером. [135]

В этом блестящем определении романтического желания, которое «поглощается» светом Откровения, нет ничего от манихейской борьбы или от какого бы то ни было гностицизма. Святой Михаил не убивает Люцифера, а «поглощает» его, это «мирная победа», а не триумф. Подобным же образом христианство просвещает и разоблачает архаическое. Именно в свете этой идеи и следует перечитывать «Цветы зла». Можно ли не разглядеть здесь того, что Бодлер отождествляется с Вагнером, не подражая ему напрямую? С точки зрения композитора, он отстоял от него дальше, чем Ницше. Последний чрезвычайно досаждал Вагнеру — точно так же, как Гельдерлин досаждал Гете. Ницше, конечно, жаждал мести. Гельдерлин избрал своим уделом молчание. Его желание «стать католиком» сопутствует, как мы видели, его осознанию преемственности и разрыва между Христом и греческими божествами, где и то и другое одинаково важно. «Мое обнаженное сердце» и другие подобные тексты стоит читать, исходя из гельдерлиновской перспективы.

Бодлеру удалось вновь ухватить ту интеллектуальную и духовную кафоличность. о которой говорили Гельдерлин и Жермена де Сталь и которая является залогом подлинной европейской культуры. Вагнер же был так рассержен на Парижскую оперу, что даже с ним не увиделся! Источником его антисемитизма была, по крайней мере отчасти, его ненависть к парижской музыкальной среде. Все это не отменяет величия дистанции между ним и Бодлером, который как раз через Вагнера пришел к пониманию того, что христианское охватывает собою и утверждает архаическое. Отношение христианского к архаическому обосновывается и тем, что без последнего не было бы человечества как такового. Бодлер не попадается в ловушку самоунижения. Он не соглашается с тем, что Запад в своем преклонении перед Грецией, по сравнению с ним столь юной, чем–то себя принижает. Европейская цивилизация — это первая культура, обращенная ко всей земле. Воплощенной в ней «борьбе двух принципов» удается то, в чем не преуспела никакая другая цивилизация — она возвращает настоящему времени его ценность, невзирая на грозящую ей самой величайшую опасность.

Поэтому Бодлера вполне можно назвать апокалиптическим поэтом, разглядевшим в музыке Вагнера все возрастающую напряженность своей эпохи. Давайте прочтем его открытое письмо композитору, удерживая при этом в уме, что спасение и у этого поэта обретается там, где растет угроза:

если воспользоваться сравнением, взятым из живописи, то я воображаю перед собой широкое пространство темно–красного цвета. Если это красное изображает страсть, я вижу, как оно постепенно, всеми переливами красного и алого, превращается в раскаленное пекло. Было бы трудно, даже невозможно достичь большего накала: и все–таки последняя вспышка прочерчивает еще более ярко–белую борозду на том белом, что служит фоном. Это, если хотите, как последний вскрик души, дошедшей до пароксизма [136].

Кажется, этот пассаж представляет собой резюме всех наших размышлений. Он естественным образом подводит меня к третьему моему примеру, также вполне согласующемуся с идеей сущностной кафоличности европейской культуры. Когда я думаю о первом папе–немце, мне сразу же вспоминается его речь в Регенсбурге в сентябре 2006 года, после которой многие думали, что Бенедикт XVI объявил войну мусульманам и протестантам… Простите великодушно! Мне в этой речи видится прежде всего апология разума, греческого Logos’a. На папу тогда ополчились едва ли не все — и все по разным причинам, хотя бы эти причины и проистекали из воображаемых различий. Этот папа, которого считали реакционером, осмелился встать на защиту разума. Мне нравится, что никто почему–то не замечает здесь парадокса: как будто до сих пор католичество не было по сути рациональным! Приятно думать, что Жермена де Сталь, сама того не ведая, предвидела появление подобной фигуры, которая сыграет, быть может, и мрачную, но в любом случае чрезвычайно символическую роль в истории как Европы, так и всего мира в целом. Мы и впрямь называем Бенедикта XVI «последним европейским папой». Сам я полагаю, что он