Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

медиации» предполагает нечто одновременно более сдержанное, но и более реальное — дистанцию. Романисты были к ней ближе, чем эссеисты и теоретики, слишком быстро возвращавшиеся к иллюзии автономии. Какому–нибудь Стендалю, также настроенному к Наполеону очень критически, никогда бы и в голову не пришло говорить о «национальном пробуждении» немцев!

Европейский концерт

Б. Ш.: У романистов во всем этом было меньше личного интереса, чем у полемистов. Непосредственное участие, тем не менее, не мешало последним замечать какие–то важные вещи. Жермена де Сталь неоднократно допускала политические просчеты. Но какова все же, по вашему мнению, самая существенная ее мысль?

Р. Ж.: Ее я уже упомянул: это специфическое видение католичества. Здесь мы касаемся амбивалентности романтического духа, его темной и светлой сторон: с одной стороны — прославление индивидуального. с другой — прекрасное понимание общественной роли религии. Выдающийся человек способен понять, какого параграфа недостает в общественном договоре. Он сознает, что спасти этот договор можно, лишь заново включив в него религию. Самые убедительные страницы Жермены де Сталь — быть может, те, где она сожалеет по поводу разделения Германии между католиками и протестантами. На самом деле, она чувствует, что именно в этой стране две традиции, представляющие grosso modo веру и интеллект, имеют наибольшие шансы к взаимному примирению. В Германии, пишет она, не было религиозных войн, это страна, в которой две столь отличные друг от друга религии могут сойтись на почве общего уважения к разуму. Когда Жермена де Сталь пишет, что:

если человек после некоего исследования становится более религиозным, чем был ранее, то это потому, что у религии неизменно есть твердое основание; между нею и просвещением царит мир, они взаимно служат друг другу… [126]

то подкрепляет все сказанное нами ранее. Жермена де Сталь приветствует протестантское свободное исследование как источник не только интеллектуальной мощи, но и научного знания о религии: «…если, — пишет она, — во Франции философы высмеивают христианство, то немцы делают его объектом познания» [127]. Хотя с тех пор историко–критический метод и продемонстрировал, что у такого познания есть границы, оно, тем не менее, предшествовало рождению гуманитарных наук.

С этой точки зрения, глава, посвященная католичеству, позволяет многое прояснить, и прежде всего по той причине, что, как пишет Жермена де Сталь, «в Германии католическая религия проявляет большую терпимость, чем в любой другой стране» [128]: здесь она не ощущает следов французских войн. Далее — потому, что у некоторых перешедших в католичество протестантов «потребность верить» и «потребность исследовать» [129] оказались удачным образом согласованы. К ним относится, например, Фридрих Штольберг, о котором она пишет: «история религии Иисуса Христа была им написана так, чтобы книга могла получить одобрение со стороны всех христианских общин» [130]. Я не знаком с этим трудом, но то, что пишет о нем Жермена де Сталь, показалось мне в высшей степени интересным:

В этой книге мы обнаруживаем прекрасное знание Священного Писания и весьма любопытные исследования различных религий Азии в их отношении к христианству…. Ветхому Завету граф Штольберг в своей работе уделяет намного больше места, чем большинство протестантских писателей, как правило с ним не согласных. Жертвоприношение он рассматривает как фундамент любой религии — и первой формой такого жертвоприношения, на котором основывается христианство, у него выступает смерть Авеля. Хотя это его мнение и представляется спорным, оно дает, тем не менее, богатую пищу для размышлений. В большинстве древних религий практиковалось принесение в жертву людей; есть в этом варварстве, однако, кое–что примечательное: это потребность в торжественном искуплении. Едва ли что–либо способно удалить из души человека убеждение, что в крови невинного присутствует нечто весьма таинственное, что ее течение потрясает небо и землю. Люди всегда верили, что в этой или следующей жизни преступники даруют свое прощение праведным. Существуют примитивные идеи, которые в более или менее искаженном виде снова и снова приходят в голову представителям всех времен и народов. Мы не дозволяли себе о них размышлять, ибо их следы несомненно ведут нас к какому–то знанию, которое ныне человеческая раса безвозвратно утратила [131].

Что же до этих сопровождающих «истины веры» «переживаний», то они представляются Жермене де Сталь чем–то несомненным и в высшей степени достойным уважения. Признайте, что находить у нее все эти знаки весьма захватывающе! Не следует забывать, что в это самое время, параллельно с ее размышлениями, Жозеф де Местр пишет свое «Разъяснение о жертвах», вышедшее в 1810 году. Представленный ею набросок антропологии, разумеется, немного невнятен. Она была неспособна увидеть ниспровергающее откровение «Вещей, сокрытых от создания мира». Это всего лишь прерванная медиация между принесением в жертву другого и принесением в жертву себя: жертвы невинны, но у жертвоприношений должна быть некая искупительная функция… Тем не менее, именно на этой романтической почве родится антропология — и так станет возможной наука о религии, далекая от каких бы то ни было богословских спекуляций.

Жермена де Сталь для той эпохи — не единственная в своем роде, но для своего века она представляет собой как бы лакмусовую бумажку. Для нас, однако, очень важно то, что свои идеи относительно миметизма она формулирует, исходя из узла франко–германских отношений. На самом деле, это один из наиболее опасных очагов неразличимости во всей истории Европы. Нам следует постоянно удерживать в уме то, что это соперничество окончилось в итоге чудовищным жертвенным сдвигом — проектом уничтожения еврейства, который был то ли преступлением государства, хладнокровно его спланировавшим и произведшим, то ли заключал в себе самую суть идеи европейцев, что над ними довлеет некая зараза. Гегель смог так легко перейти от диалектики к примирению именно потому, что не видел в Aufhebung'е частное проявление catharsis'а. Диалектика есть борьба противоположностей, о которой Клаузевиц говорит, что единственное, что с ней может происходить — это устремление к крайности. Жермена де Сталь должна была чувствовать, хотя бы и на свой лад, что из этой заразы подражания нет другого выхода, кроме жертвенного. Однако она была немало обескуражена тем, что жертвоприношения стали с некоторых пор бесполезны, потому что жертвы всегда невинны, они всегда расплачиваются за кого–то другого.

Только благодаря своим размышлениям о религии Жермена де Сталь выпутывается из франко–германского узла, в котором она иначе бы совершенно увязла. Его разрешение возможно, и то, что его разрешит — католичество. Это в меньшей степени так, когда автор говорит нам об энтузиазме, и в большей — когда заявляет о необходимости примирения веры и знания. На этот шаг не смогли решиться ни Гегель, ни Клаузевиц.