Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Ее идея показывает, что несмотря на свои войны с Наполеоном, Жермена де Сталь искренне пыталась нащупать основу для европейской культуры. Меня очень интересует модель немецкого католичества той эпохи, которое считалось из всех наиболее терпимым, поскольку его источником было живое и открытое уважение к Просвещению, в равной мере французскому и немецкому. Вот это, а не развязанные Наполеоном национальные войны, и есть Европа, это меня и вдохновляет. Подобное преодоление религиозных войн и всех религий войны представляется мне вполне убедительным. Наполеоновский цензор, заявивший, что «мы не унизимся до того, чтобы отыскивать себе образцы для подражания среди столь обожаемых вами народностей», которого автор цитирует в самом начале книги, не видел, что модель «немецкого католичества» обладает наибольшей подрывной мощью для существующего порядка. Этого, впрочем, не видит и Жермена де Сталь, у которой со всей ее вовлеченностью в войну против Наполеона совсем не остается времени для продумывания предложенного ею образца. Но уже то, что она говорит о необходимости это создать — и притом в эпоху списания Австрии со счетов и окончательного падения Священной Римской империи, — чрезвычайно существенно.

Б. Ш.: Не могли бы вы привести другие примеры этой «модели немецкого католичества», как вы ее называете, чтобы мы смогли понять, какие пробелы Жермена де Сталь считала необходимым восполнить?

Р. Ж.: Едва ли нам в этом вопросе удастся копнуть настолько глубоко, насколько нужно, но кое о чем сказать мы все–таки можем. Рациональный образец, о котором мы говорили — вещь очень сложная. В том виде, в каком его предлагает Жермена де Сталь, он выглядит как попытка примирить двух противников: с одной стороны — католиков с протестантами; с другой — французов с немцами. Это политический, литературный и духовный проект. Здесь мне сразу приходят на ум две встречи. Первая — между Бодлером и Вагнером, вторая — между де Голлем и Аденауэром. Мы можем тут же вписать их в идею Жермены де Сталь, в открытое ею пространство. Первая встреча имела место в эстетическом и литературном плане, вторая — в политическом. Третий пример, к которому я хотел бы обратиться, представляется из всех наиболее важным и идеально вписывается в ход мысли прочитанной нами только что главы: мне бы хотелось сказать о таком важном — и для Европы, и для всего мира в целом, — событии, как избрание папы–немца. Ибо Бенедикта XVI, как и его предшественника, следует считать верным борцом за европейскую идею. Эти три примера прекрасно иллюстрируют то. что можно назвать «католичеством» Жермены де Сталь, поскольку у нее это понятие фигурирует скорее в культурном, чем в конфессиональном смысле. Эти случаи, каждый из которых относится к отдельной сфере, логически следуют друг за другом и выстраиваются в идеальную последовательность.

Начнем с примера из сферы политики. Когда в 1958 году де Голль и Аденауэр встретились в Коломбе–ле–Дёз–Эглиз, самым прекрасным в их встрече было то, что оба они полагали, что Европа, в каком–то смысле, согрешила и должна принести покаяние. Все это происходит после неслыханного потрясения Второй мировой войны. посреди руин двух стран, которые слишком рьяно подражали друг Другу и чье перелившееся через край подражание в итоге привело к худшему. Это исключительный момент. Не помню точно, где я в то время был, когда 8 июля 1962 года в Реймсе читали Те Deum — но помню, что воспринял это событие с немалым чувством. Конрад Аденауэр, еще вчера отдававший дань лучшим винам Боллинджера и Хайдсика, этим славным и столь близким к Германии регионам Шампани, сегодня погружен в свой молитвенник, стоя бок о бок с генералом! И все это — в соборе, в котором Жанна д’Арк короновала Карла VII и на который в 1914 году обрушилось три сотни бомб. Эта служба в честь взаимного прощения двух стран, положившая начало их пути к примирению, была организована по инициативе Церкви: Елисейский договор о дружбе и сотрудничестве будет подписан несколько месяцев спустя, 22 января 1963 года. Произнося торжественную речь в ратуше, де Голль не замедлил заявить: «Очень важно, чтобы народный дух по эту сторону Рейна выразил свое одобрение происходящему», Аденауэр же в ключе более прозаическом, но не менее четко, заявил, что считает яму. разделявшую две страны, «засыпанной окончательно».

У этой встречи долгая предыстория. Чтобы сойтись наконец в Коломбе, эти два человека вынуждены были отбросить огромное количество всяческих a priori Аденауэр в свое время очень боялся встречи с де Голлем, тот казался ему агрессивным националистом. Он выступал против воссоздания немецкой армии. Мне даже кажется, что ради успеха своей миссии в Шампани он предпочел просто свести военный вопрос на нет: это решение, быть может, было глубже, чем мы о нем думаем. Их переводчик, я помню, говорил о настоящем «сцеплении» этих двух людей меж собой, от каждой их встречи «летели искры». Сегодня мы уже не вполне осознаем, каким потрясающим политическим подвигом были эти переговоры, сколько героических усилий требовалось для такого Aufhebung'а. Город, где в 496 году крестился Хлодвиг, был осквернен вступлением в него немецких и французских войск. Почему, как вы думаете, папа Иоанн Павел II специально прибыл сюда, чтобы отметить полторы тысячи лет с даты крещения франкского короля? Уж явно не затем, чтобы почтить архаическое христианство! По–настоящему об этом еще никто и никогда не размышлял. Все, как обычно, просто кричат папе «ура». Никто не хотел понять, что Иоанн Павел II рассматривал Европу — и, в частности, Францию — как своего рода шахматную доску, на которой, тщательно обдумывая каждый ход, двигал пешки. Он выбрал город, в котором произошло примирение между двумя странами, и этот факт еще не вполне нами продуман. Как если бы первородный грех Европы, ее открытая язва, которую нужно было излечить, свершился здесь, у границ старой Лотарингии: в точке схождения устойчивости и нестабильности. В тексте Клаузевица мы увидели, как восстанавливается в своих правах поединок. Именно с ним, начиная еще с противостояния Карла Великого и Льва III, вело свою борьбу папство — вот где настоящая война.

Здесь я перехожу к моему второму примеру, связанному с людьми искусства и относящемуся к порядку духа. У Жермены де Сталь, как мы видели, свободный дух одерживает победу над духом мстительным. Она проложила путь и для таких людей, как Фюстель де Куланж, Гюго или Токвиль, и для «современности», то есть для Бодлера. Если кого и считать великим продолжателем ее дела, так это его: «Романтическое искусство» [132] прямо наследует «О Германии». В творчестве Бодлера путь, открытый Жерменой де Сталь и предполагавший не только сравнительное литературоведение, но и