Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

из последних сил пытается сопротивляться неминуемому устремлению к крайности. Пеги пишет, что Германия «отказывалась мало–помалу от своей анти–реваншистской войны», в то время как Франция «отказывалась мало–помалу от своего реванша». И едва ли мы имеем здесь дело с однобоким националистическим сочинением.

Р. Ж.: Напротив, это безупречный миметический анализ, и он показывает, что Пеги прекрасно понял сущность взаимодействия. Когда одна армия в игре взаимности отступает, другая делает то же. Однако отсрочка столкновения едва ли сулит надежду на то, что конфликт вскоре будет исчерпан — напротив, она предвещает неизбежное: кошмар Вердена, войну на истощение в предельном ее выражении. Историю Европы следует анализировать в свете прозрений именно такого рода. Следует всегда помнить о двойниках, об эффектах зеркала, ибо они дают нам более четкую картину происходящего. Приведенная вами цитата представляется мне очень важной для понимания того, что сталось с отношениями двух стран после войны 1870 года. Это невероятное напряжение будет сводить людей с ума по обе стороны Рейна, а в Германии вызовет к жизни весьма искаженное представление о героизме, против которого Пеги станет бороться изо всех сил. Не будет неверным сказать, что в Германии пруссаческая склонность к насилию складывалась на фоне презрения к международному праву. Подобной точки зрения придерживались такие мыслители, как Бергсон и Дюркгейм. Мы уже успели осудить их за чрезмерный патриотизм, но они всего лишь отмечали то же, что и Пеги: клаузевицевский ресентимент, сделавший Пруссию одним из источников вдохновения для пангерманизма. Этот направленный против Франции немецкий ресентимент станет еще сильней после Вердена и особенно после Версальского договора: kydos в тот раз перешел к французам. Французская армия, как вы помните, займет горнодобывающие центры Рурской области в 1923–м, чтобы вынудить Германию соблюсти ряд статей этого договора. Между французскими военными и немецкими рабочими, которых поддерживало правительство, будут случаться жестокие стычки. Все это известные факты. Зато мы слишком быстро забыли о том, что именно из–за бедствия 1914–1918 годов никто и не пикнул, когда Гитлер в 1936–м решил занять Рейнскую область — Гитлер, который в то время был почти что никем, но вскоре заставит всех своих офицеров носить в портфеле том «О войне».

После войны 1914 года Франция оказалась в невозможной ситуации. Если мы хотим понять то, что Марк Блок назовет «странным поражением» 1940 года, нам придется об этом вспомнить. Когда в 1936–м Германия перевооружила Рейнскую область, Альбер Сарро, радикал–социалист, председатель Совета министров, оценил положение дел очень быстро. Если бы с имевшейся у него в распоряжении французской армией он вторгся в Германию тогда, Франция одержала бы победу мгновенно, потому что немцы возвращались верхом на лошадях. У некоторых из них не было даже ружей! Стоило французам войти в Рейнскую область, как те бы повернули обратно. Иначе говоря, Гитлер сыграл ва–банк и спустил все средства на перевооружение региона. Он ставил на то, что французы не пойдут в атаку — и они не пошли. Сарро звонил тогда в Англию, а англичане — в Америку. Ответом ему, очевидно, было очень твердое «нет». Если бы Франция вторглась в Германию, она бы нарушила условия пакта Бриана–Келлога от 27 августа 1928 года, согласно которым пятьдесят семь стран отказывались от ведения войн. В этом случае не было бы и Гитлера, но об этом никто не знал.

Сарро, тем не менее, понимал, что англосаксы, с мнением которых Франция не могла не считаться, такого поступка никогда бы ей не простили. Здесь нужно вспомнить о том, что капиталисты в ту пору инвестировали в Германию огромные средства. В глазах всего мира Франция не смела желать покончить с этим войной. Сарро, не сумевший пойти в атаку на Германию и тем самым изменить ход вещей, это осознавал. Его мучил страх перед будущим, но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что оно вершится здесь и сейчас. Если бы нужно было указать на момент, когда все перевернулось вверх дном, я сказал бы, что это он — момент, когда Гитлер, обессиленный и почти безоружный, вторгся в Рейнскую область, но никто не сказал ни слова. Это был сокрушительный удар по Версальскому договору, который после Anschluss’a обрушился в один миг. Гитлеру — в точности как и его соотечественникам в 1810–м — играло на руку то, что немцев считали жертвами. Демократам он, вне сомнения, внушал страх, но его антисемитскую риторику воспринимали как что–то невероятно старое, известное испокон веков. Никто не хотел замечать надвигающейся катастрофы.

Этот пример подтверждает и то, что мы говорили об «удивительной троице» — она вписывает поединок во временное измерение и провоцирует ответ тем более устрашающий, чем более он отложен во времени. Немедленное вторжение позволило бы избежать войны, но подковерные игры делали его невозможным: устремление к крайности обретает тем самым оттенок фатальности. И в этом плане беллицизм с пацифизмом являются миметическими двойниками: они превосходно дополняют друг друга. Если оба противника хотят войны одновременно, их усилия взаимно нейтрализуются: в этом будет заключаться смысл ядерного сдерживания. Но если один из них хочет войны больше другого, этот другой тем более должен стремиться от нее уклониться. Благодаря Клаузевицу мы это поняли, даже если в своей непредсказуемости эти феномены и не укладываются в рамки нашей рациональности.

Поэтому принцип первенства обороны над наступлением дает нам один из ключей к пониманию событий. Войны хочет обороняющийся. Наступающий хочет мира. Как это и бывает обычно, в 1923 году французам хотелось сохранить свои победные достижения: охраняемый ими любой ценой хрупкий мир, ради которого они и вторгнутся в Германию. Даже переживая демографический спад, они стали беллицистами из–за своего пацифизма! Положение Гитлера поэтому было более выгодным, ибо он стал жертвой нападения первым. Он не «вторгнется» на территорию Франции, перевооружив Рейнскую область, а лишь «ответит» на агрессию в адрес своей страны: это перевооружение — его первая контратака. Она же и станет решающей.

Итак, это новое устремление к крайности было спровоцировано желанием французов сохранить мир. Не отдавая себе в этом отчета, они затягивали верденский абсурд. Продолжая воздвигать монументы мертвым, они и не задумывались о том, что произойдет: их мелкая победоносная надменность могла лишь раздразнить их соперников. Франция продолжала играть, как Наполеон, который вторгся в Германию ради поддержания мира. Она ничего не поняла. Гитлер, после молниеносной победы над Францией переведший наступление на восток, тоже ничего не поймет и повторит ошибку Наполеона: вот превосходный образчик того, что я называю неузнаванием. Чем больше я хочу мира, то есть завоеваний, тем больше стремлюсь утверждать свои отличия и тем больше готовлю почву для