Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

что Германия взяла верх в плане пропаганды. У них было очень сильное переживание того, что нужно любой ценой сохранить невероятную победу 1918 года, чтобы все не скатилось обратно в хаос. Эта сила инерции спровоцирует позже силу противодействия — и это доказывает, что закон устремления к крайности всегда на первом месте. Желая любой ценой избежать нового Вердена, мы сами же его и устроили. Топтание Гитлера под Эйфелевой башней подтверждает, что он хотел воевать только с Францией, так и оставшись по сути человеком 1914 года.

Понятие «вооруженного наблюдения» у Клаузевица хорошо описывает то, что во Франции называли «странной войной». С ней связан целый ворох всего: например, всякого рода признаки нежелания воевать и надежды французов на «меньшую войну». Клаузевиц, как мы показали, проговорил все, что только было возможно, и предсказал поражение Франции в 1940–м. В этих пассажах о «меньшей войне» встречается еще одно выражение, которое никогда не использует переводчица и которое, тем не менее, сразу приходит на ум при их чтении: это «сила инерции». Использование этого термина сопряжено с возможным противоречием. Иначе говоря, там, где мы ожидаем действие, мы видим бездействие — некую силу, которая — странное дело! — противостоит войне. Этим и определяется инерция. Дениз Навий это выражение никогда не использует. обозначая все что попало как «опосредующий принцип». Хотя физический смысл этого понятия достаточно очевиден, в психологическом плане здесь присутствует любопытное противоречие в терминах. Чем менее тот или иной народ хочет войны, тем глубже уходит в «вооруженное наблюдение» с его средствами слежки, с укреплениями и кордонами, которые в реальности ни на что не годны и могут лишь спровоцировать конфликт.

Поэтому окрепшая и располагающая, как правило, грандиозными средствами политическая цель и становится той искрой, которая вызывает пожар: она служит проводником весьма глубокому движению в одном народе, который не хочет войны, но вместе с тем запускает столь же глубокое, но обратное первому движение и в противнике. Нежелание одного разжигает волю другого. Вооруженное сдерживание, таким образом, не сдерживает военное насилие, а делает его неизбежным. Отказ одной стороны сражаться получает поддержку другой лишь в тех редких случаях, когда «массы равнодушны».

С этим феноменом мы разобрались, говоря об агрессии: не отвечать на чужую агрессию можно так, что это тоже будет выглядеть как агрессия. Укреплять мир означает стремиться к войне. На языке Клаузевица мы бы сказали, что чисто политическое «враждебное намерение» вызывает к жизни «враждебное чувство», исходящее уже от масс: в данном случае — от нации, одурманенной пропагандой. В этом плане политическая цель и в самом деле влияет на массы, но не в том смысле, в каком хотелось бы Раймону Арону. Враждебное намерение было у Гамелена; враждебное чувство — у Гитлера, человека, который именно из–за того, что он не был аристократом в корнелевском смысле слова, сумел канализировать миметические энергии своего народа и направить их против Франции посредством одиозной идеи «жизненного пространства».

Итак, теперь мы лучше понимаем, в чем заключалась контекстуальная разница между 1905 и 1939 годами. То, что Пеги описывает как «откат» — когда обе могущественные державы отводят свои войска, — в 1939–м стало уже невозможным. И по очень простой причине: до Верденского кошмара политика еще могла обеспечивать хоть какой–то контроль над событиями. Но даже в 1905 году речь шла уже не столько о политике, сколько о том, что Клаузевиц описывает как «возвращение к вооруженному наблюдению», состоянию относительного равнодушия имеющихся в распоряжении масс:

…человеческий дух в своем отвращении к чрезмерному напряжению сил прикрывается этим предлогом и не сосредоточивает и не напрягает своих сил в должной мере в первом решительном акте. Все те упущения, которые одна сторона ошибочно допускает, служат объективным основанием для другой стороны к умерению своего напряжения; здесь опять возникает взаимодействие, благодаря которому стремление к крайности низводится до степени умеренного напряжения [143].

К 1939 году все уже было иначе. Был случай с Рурской областью и вторжение в Рейнскую. Во французском генеральном штабе торжествует стратегическая концепция, прямо противоположная той, на которой настаивал де Голль: это принадлежавшая Гамелену идея обустроить непроходимую линию Мажино, а затем томительно выжидать. Однако гамеленовская инертность имела своим последствием не инертность немцев — ровно наоборот. Я бы сказал, что медлительность первых повлекла за собой безрассудство вторых. Клаузевиц помогает лучше понять этот феномен, и это доказывает, что «О войне» является одним из важнейших ключей к разгадке сущности франко–германского конфликта.

Используя предложенный нами тип рассуждения, мы могли бы теперь лучше понять симметрию действий по обеим сторонам Рейна в более широкой временной перспективе. Так, поражение Пруссии в 1806 году, позволившее Наполеону начать вторжение в Россию, безусловно повлияло на возможность нового устремления к крайности. Подобным же образом и бездействие французов в 1930–х, еще более усугублявшее то напряжение, что тяготило Европу уже более века, позволило Гитлеру, в свою очередь, пойти на Москву. «Сила инерции» не препятствует насилию, а, напротив, его только высвобождает. Удивление тех, кто пытается выйти таким образом из игры, становится оттого лишь еще сильней: то, чего они стремились всеми силами избежать, сбывается у них на глазах и кажется тем более несправедливым, что им–то хотелось отсрочить конфликт. Односторонние точки зрения всегда провоцируют худшее. Освоение миметического способа мыслить поможет нам выйти из старой франко–германской логики — и, быть может, наконец обрести Европу.

Б. Ш.: Сохранились ли у вас какие–нибудь воспоминания об этом периоде?

Р. Ж.: Я помню, как в 1937, 1938, 1939 годах в полной тишине падали с неба маленькие белые листочки с объявлением частичной мобилизации. Я был тогда еще ребенком, и перспектива войны будоражила меня своей загадочностью. Мне казалось, что политика меня увлекает. Но в то же время я хорошо чувствовал, что в этой ситуации есть что–то дикое, кафкианское. Мой отец сохранял абсолютную ясность мышления. Однажды утром он произнес фразу, которую я навсегда запомнил: «Нам крышка». Лишь очень немногие осмеливались тогда думать о поражении. «Франция без сомнения проиграет — сказал он мне, — в англо–американо–французской коалиции Франция — слабейшее звено». Он был прав: союзники оставили Францию на произвол судьбы. Не то, чтобы мы могли за это их осуждать: на их месте мы поступили бы так же. Эта неспособность противостоять Гитлеру была следствием того, что нам не хотелось снова возвращаться к условиям 1916–го. 1914 год стал предельным выражением сущности современной войны, и Франция пала ее первой жертвой — и в военном, и в политическом, и в психологическом, и в духовном плане. Именно поэтому люди из поколения моего отца никогда не говорили о