Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

неохотно подключился к инициативе «Свободной Франции» высадиться в Дакаре: это была не его идея, а Черчилля. Он колебался, потому что знал — там люди перед Петеном не трусили. Этот момент был для него одним из самых ужасных. Он предвидел верную неудачу, но сопротивляться не мог, поскольку Черчиллю после нападения на Мерс–эль–Кебир хотелось сделать что–нибудь для Free French. Опыт оказался катастрофическим. До того момента, когда голлизм перестал быть только «Лондонским радио», «Свободная Франция» держалась на волоске. Когда Симона Вейль писала об «образовании по радио», то имела в виду как раз передачи Мориса Шумана. Добрая треть французов стала тогда шуманистами! Я сам слушал его с огромным энтузиазмом и был очень взволнован, встретившись с ним позднее.

Поэтому надо покончить с мифом, будто бы все французы были как один петенистами. Конечно, мало кто во Франции сопротивлялся, но утверждать обратное, как стало принято после фильма «Печаль и жалость», еще более неверно. Этой тенденцией оказалась в значительной мере увлечена и историография, до сих пор питающая к себе ненависть, от которой так страдают французы. Всем идеологиям, потерпевшим во Франции поражение, зверски хотелось, чтобы вместо них это случилось с де Голлем. Карлики растут от того же, от чего уменьшаются в росте гиганты. Нет ничего более миметического, чем такая зависть и ревность. Следовало бы говорить, что огромное число людей сохраняли надежду и были втайне голлистами. Это было бы куда справедливей. Мыслить в понятиях Сопротивления или Коллаборационизма — значит навсегда остаться в сфере мифа и цепляться за различия, куда более подвижные, чем обычно считается. Как и везде, во Франции были и смельчаки, и трусы. Повторюсь: истинный героизм не трезвонит о себе на каждом углу; никому не дозволено думать, что смысл истории понимает лишь он один. И с этой точки зрения мне кажется чрезвычайно ценным, как 18 января 2007 года в Пантеоне была увековечена память о Праведниках — тех, кто рисковал собственной жизнью и жизнью своих детей ради спасения евреев. Послушайте тех из них, кто пока еще жив, и вам станет ясно, что ни на какой героизм они и не претендуют. Они говорят: мы лишь делали, что велел нам долг. И более ничего.

VIII. Император и папа римский

Последний Интернационал

Б. Ш.: Важнейшая из всех войн — та, которую истина ведет с насилием, — разворачивается в пространстве войн более частных, о которых мы сейчас говорили. Истина, сказали вы, выбила насилие с его позиций. Критиковать Гегеля с точки зрения Клаузевица или Клаузевица — с точки зрения Гегеля значит приблизиться к апокалиптическому пониманию событий и увидеть в «делающем блестящую карьеру» персонаже того, кого увидеть не ожидали — не «бога войны» и не «мировой дух», вызывающий восхищение в Йене, а «белую фигуру», на которую отбросила свою тень империя. Здесь мне, конечно же, приходит на ум великолепный труд Мишеля Серра «Рим, или Книга оснований» [144], написанный в диалоге с вами и предлагающий новое прочтение Тита Ливия: в нем говорится о Белой Альбе, раздавленной Черным Римом подобно жертве, пойманной в лживые сети истории и побитой камнями. Основные идеи этой книги представляются мне сегодня исключительно актуальными. Но вы упоминали и другую «белую фигуру», которая обретается в самом центре Рима — фигуру Единственного; ее ненавидели в эпоху Французской революции, ее унижал Наполеон и душил Верден. Это фигура убедительная и переменчивая, которой удалось устоять под шквальной атакой — вероятно, с Востока, — и в которой, как вы полагаете, воплотилась истина в ее войне с насилием. В своих книгах вы ни слова не говорите о папе, но при этом являетесь убежденным католиком.

Р. Ж.: Ваши похвалы в адрес книги Мишеля Серра меня весьма тронули. Что же до остального, то я немного устал оттого, что меня постоянно рвут в разные стороны и те, кто верует в Небо, и кто не верует — как если бы все мы должны были вечно сидеть каждый в своей раковине и никак между собой не контактировать. Все мои даже самые благожелательные мои читатели не спешат разделить моей убежденности в том, что лишь иудео–христианским писаниям и пророческой традиции дано разъяснить, в каком мире мы оказались. Существует своего рода миметическая мудрость — на совершенное воплощение которой я вовсе не претендую, — и ее полноту следует искать именно в христианстве, неважно, знаем об этом мы или нет. Именно Распятие явило нашему взору жертвенный механизм и подвело итог всей истории. И поскольку все «знамения времен» сегодня сходятся воедино, мы не можем долее пребывать в безумии миметических склок (будь то склоки национальные, идеологические или религиозные). Христос говорил, что Царство — не от мира сего. Этим объясняются ожидания конца света у первых христиан, о которых свидетельствуют оба послания к Фессалоникийцам. Необходимо свыкнуться наконец с мыслью, что история по сути своей конечна: лишь такая эсхатологическая перспектива возвращает времени подлинную его ценность.

Б. Ш.: Какую роль в этом откровении вы отводите Церкви?

Р. Ж.: Одновременно определяющую и относительную. Она — хранительница основополагающих истин, но также и социальный институт, и в таковом качестве она подвержена духу времени и ошибкам. После своего основания Церковь непрестанно делилась, ветвилась, менялась. Предельным ее утверждением является католичество, и прежде всего — католичество Тридентского собора, главной целью которого было восстановление папской власти, пошатнувшейся после всех этих проблем в Авиньоне, Флоренции и Риме. В этом смысле гений иезуитов был потрясающим, и Бог весть, были ли постигшие их бедствия следствием того ресентимента в отношении папы, который тогда охватил всю Европу.

Поэтому вы совершенно правы, предлагая для обсуждения эту тему. Постепенное становление папства в его противостоянии с империей свидетельствует о способе, каким действует в истории Святой Дух — и также к неведению тех. через кого он действует. Гегелевская диалектика есть лишь пародия на этот принцип. На протяжении двух тысяч лет Церковь часто переживала взлеты и падения, но все же не повторяла прежних ошибок. Я упомянул Тридентский собор, но католичество сделало значительный шаг вперед и в XIX веке, о чем мы уже немного сказали. Как писал Жозеф де Местр, сила католичества в сравнении с протестантизмом заключается в том, что в нем нет места сомнению! Другой такой веры в истории не было, и ничего гегелевского в ней нет.

В ходе нашей беседы мы подобрались к такому месту, что Жозефа де Местра просто нельзя не упомянуть. Дипломат в Санкт–Петербурге и ревностный католик, объект нападок со стороны православных, он содействовал падению