Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

империей превратилась в борьбу между насилием и его собственной истиной — и отказ насилия принять эту истину станет причиной апокалипсиса. Но так папа не скажет. Он может лишь предупреждать об опасности нашего куцего рационализма и напоминать, что следствием борьбы разума с верой станет вызывающая куда большее беспокойство борьба веры с разумом.

Папа выступает в защиту «расширительной трактовки рациональности». говорит об опасностях, которыми грозит культуре ее «деэлленизация», и делает это в Регенсбурге, где Гельдерлин сочинил такие стихотворения, как «Единственный» и «Патмос» — все это я называю знамениями времен. Из–за этой ампутации, спровоцированной невесть каким мазохизмом, западной рациональности угрожает полное исчезновение. Ей следует срочно принять божественное в качестве неотъемлемой своей части, и лишь на этом условии она сумеет противостоять священной порче, столь много сделавшей, чтобы ее сокрушить. Отношение разума к вере должно быть как можно скорее нами переосмыслено. Важнейшим из деяний Второго Ватиканского собора стало принятие идеи свободы вероисповедания. Ибо если и существует некий рубеж, который не в силах преступить христианство, то это свободный выбор не принимать Откровения.

Б. Ш.: Выходит, что иррациональное вы связываете с империей, а разум — с Церковью?

Р. Ж.: Именно так, хоть это и парадоксально. Империя хочет мира, то есть господства. Поэтому основа ее — исключение. Однако благодаря Клаузевицу мы знаем, что такая позиция происходит от слабости: победу одерживает тот, кто хочет войны. Папство же стремилось к войне с империей — и следует признать, что в своем порядке оно мгновенно одержало победу. Но их борьба продолжается с удвоенной яростью. Ибо сегодня империя — это не Священная Римская империя, не Европа, не Соединенные Штаты, не Россия и даже не «Южная империя», о которой писал в 1945 году Кожев в своем «Наброске доктрины французской политики». Это империя разоблаченного насилия — тем более свирепеющего, чем глубже проникает в нас христианская истина.

В ближайшие десятилетия нам, безусловно, следует ожидать возвращения папства на мировую сцену. Но папа — не Христос, он лишь преемник Петра. Второе пришествие — это, как мы видели, нечто совсем иное. Именно поэтому апокалиптическая трезвость мысли обретается за пределами всякого рода вопросов вероучения. Мы должны попытаться понять грядущий в мир великий разлад, и одним из множества признаков этого разлада служит торжество папства, отложившего всякое житейское попечение. Не следует бояться интерпретировать такие знамения. Миметическая теория является одной из возможных интерпретаций, поскольку проясняет процесс гоминизации — имевший место, быть может, на заре человечества. — и. пытаясь помыслить его «завершение», осознаёт всю катастрофичность ситуации.

Выражаясь иначе, мы могли бы сказать, что триумф папства заново определяет сущность Европы в тот самый момент, когда она, может быть, развалится скоро на части. В такой перспективе история Церкви обретает глубокий смысл. В ретроспективе становится ясно, почему, начиная с Карла Великого и Оттона I, императоры постоянно вели с папством борьбу за власть в Европе — и как борьба эта кончилась, стоило папству наконец обрести то духовное значение. каким оно обладает сегодня. Византийская империя, в которой временное по глубоким и сложным причинам поглотило духовное, не удалось повторить судьбу Римской империи Запада. В отличие от восточных патриархов, западные папы всегда сопротивлялись натиску империи. Охотно соглашусь, что и империя научилась сопротивляться папству! Папство Иоанна Павла II, будучи явлением вселенского масштаба, положило, тем не менее, этой войне конец.

Потребовалось более тысячи лет взаимного трения, чтобы имперская идея выдохлась и восторжествовала вселенская христианская истина. Покаяние Иоанна Павла II — явление неслыханное и совершенно непредвиденное, и действовал он, может статься, даже отчасти вопреки Римской курии. Если бы мы тогда знали, сколь продуманным было это его решение! Одно только это покаяние сделало идею папской непогрешимости для Европы актуальной как никогда, ибо благодаря ей папа неожиданно предстал выразителем европейской идеи. Кто бы мог подумать о таком в 1945–м? Некое озарение на сей счет встречается у Кожева, а три католика — Конрад Аденауэр, Робер Шуман и Шарль де Голль, — вновь открывают Европу. Не следует забывать, что именно благодаря Шуману Франция отказалась от контроля над Рурской областью, что сделало возможной встречу в Реймсе, состоявшуюся чуть более десяти лет спустя.

Б. Ш.: Но все это нисколько не отменяет того, что противостояние папы с империей было такой же войной, как и прочие…

Р. Ж.: Хотя последние папы и обращались ко всему миру в целом, нам не следует забывать о природе войны, объявленной в IX веке папством против Начальств и Властей. Разумеется, война эта не всегда была славной; разумеется, здесь замешивались и частные интересы. Но понимать их следует все–таки исходя из жеста Иоанна Павла II, которым завершается второе тысячелетие христианской эры. Говоря о победе папства, я тут же вспоминаю о покаянии, в котором папство одерживает верх над самим собой и обращается ко всему человечеству разом. В тот самый момент, когда его временная власть полностью исчезает, папство окончательно подавляет имперскую идею. Поэтому речь здесь идет о борьбе, в которой с обеих сторон были брошены в бой все силы. Империя проиграла. Нынешним «расширением» Европы, простирающимся далеко за пределы любых имперских амбиций, начинается, таким образом, новая невиданная эпоха — наш единственный заслуживающий доверия горизонт, хотя бы и крайне хрупкий. Мощным и хрупким одновременно — таким сейчас видится континент. Идея, экспериментальным полем которой послужила Европа и которая носится теперь в воздухе во множестве стран по всему миру — это идея общечеловеческого единства; именно к такому единству, объявляя его божественным, настойчиво и неуклонно призывает нас папа.

Тысячелетняя война

Б. Ш.: Как выпускнику Национальной школы хартий вам следовало бы просветить своего читателя относительно всех этих средневековых конфликтов, теперь уже вовсе забытых. Ибо именно тогда, как вы только что напомнили, оформляется нечто, представшее как оборотная сторона устремления к крайности. Не могли бы вы обозначить некоторые ключевые даты войны папства против империи, которую оно, как вы полагаете, вело за европейскую идею?

Р. Ж.: Если угодно, хотя я и рискую наделать ошибок! Война между папством и империей — тоже, на самом деле, «странная и продолжительная». Следует помнить, что это чисто западное явление, в Византии ничего подобного не было. Соперничество между ними начинается с Карла Великого, стремившегося христианизировать Европу и «империализировать» христианство. В 800 году Карл Великий был коронован в Риме папой Львом III. Однако вместо того, чтобы соблюсти византийский обряд и преклонить колени перед императором, папа сам возлагает корону ему на голову и тем показывает, что лишь ему одному решать, кого возводить на престол. С этого конкретного случая, несомненно, и берет