Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

империи и раздроблению Европы на множество разнородных частей: так возникла Европа протестантская (Англия и Пруссия), православная (Россия) и католическая (Австрия). О Франции, главном предмете его невеселых «размышлений», не стоит и говорить — до такой степени она была перепахана Революцией и империей. Он тревожно наблюдал за войнами, которые считал «божественными» — хотя бы из–за нашей неспособности понять, почему их стало так много, — и чувствовал, что Церковь уже не сможет оправиться от всех этих исторических потрясений и что Святой Престол критикуется везде и всеми. Поэтому он решает «явить папу миру» и в 1819 году публикует книгу «О папе», скандальную как для православного окружения, в котором он делал карьеру, так и для французского галликанского духовенства. В ней он защищает «папскую непогрешимость» и в этой своей войне обходится почти что без ресентимента. Едва ли та, однако, становится от этого менее пылкой!

Устойчивое положение папства посреди политических потрясений Европы у де Местра — одно из самых существенных мест, тем более что сохранение самой Церкви будет связано с вопросом о «непогрешимости» ее главы. Эта последняя (и только в отношении вероучения) будет провозглашена лишь на исходе столетия. Она отмечает важнейшую дату в истории Церкви, отныне избавленной от любых компромиссов с временной властью. Со становлением папства были так или иначе связаны прозрения де Местра и Бодлера, пламенные проповеди Клоделя. Схожее представление об этой стабильности встречается, как мы с вами видели, также у Гельдерлина. На рубеже двух веков будут и другие личности, к которым в этом вопросе следует обратиться: памятуя о той последней истине, что проступает сквозь нарастающее безумие, они без тени ресентимента доказали возможность существования «всеобщего конкретного». В эпоху Просвещения торжествовала одна рациональность. но после Революции католичество предложит миру другую. Предельно ясный итог этому движению подведет речь Бенедикта XVI в Регенсбурге. Миметическая теория ставит своей целью лишь довести этот тип рациональности до его логического предела.

Б. Ш.: То есть?

Р. Ж.: Повторюсь: мне представляется, что мир охвачен устремлением к крайности и способов положить ему предел мы не знаем. Папы о таких вещах говорить не могут: им этого не позволяют их «непогрешимость» и политическое положение. Они вмешиваются в обсуждение вопросов, касающихся вероучения, начиная диалог там, где он был прерван. Однако предоставленная сегодня самой себе публика уже одним своим существованием свидетельствует о необходимости проговорить одну единственно важную вещь: мы нуждаемся в примирении — и как можно скорее. Срочность эта по сути эсхатологична, даже если папа и не вправе заявить об этом столь жестко, как это делали в наших беседах мы. Ибо он является одновременно и главой Церкви, и главой государства.

Б. Ш.: Чем именно, если говорить о Европе и мире в целом, идея апокалипсиса представляется вам своевременной?

Р. Ж.: Ее актуальность связана с тем. что истина являет себя людям лишь постепенно и лишь разрывая завесу обмана. Необходимость срочной передачи христианского послания возникла в связи с уничтожением Начальств и Властей; иными словами, в связи с обрушением имперской идеи. Но смыслом существования империи было, однако, сдерживание устремления к насилию: наступающий, как мы с вами видели, хочет мира. Он жаждет господства, то есть установления мира: рах romапа, pax sovielica, pax americana… Поэтому истина являет себя лишь когда колесо обмана проворачивается в последний раз.

Христианская религия демонстрирует, что главенствующую роль в генезисе культуры играет религиозное. Христианство демистифицирует его, отвергая ошибочный постулат, на котором основывалась архаическое религиозное — идею эффективности обожествленного коала отпущения. Откровение лишает людей религиозного, и эта лишенность чем далее, тем сильнее проявляется в наших наивных иллюзиях, будто бы с ним покончено навсегда. Однако те, кто верит в поражение религиозного, могут видеть, что сейчас оно возвращается, хотя бы и в качестве подвергшегося демистификации: но обращенное на него откровение замарало его, обесценило и привело в неистовство. Именно утрата жертвоприношения — единственной системы сдерживания насилия, — вновь помещает это насилие посреди нас. Нынешняя антирелигия аккумулирует в себе столько ошибок и вздора в отношении религиозного, что над ней как–то даже неловко смеяться. Она прислуживает тому, против чего выступает, тайком защищает заблуждение, которое стремилась развеять, и при этом дразнит его, не умея им управлять. В своем стремлении демистифицировать жертвоприношения нынешняя демистификация, таким образом, выполняет работу христианства куда хуже его самого — считая при этом, что атакует его, — ибо все время путает его с архаическим религиозным.

Поэтому нужно, чтобы люди побыли какое–то время в обманутости, чтобы устремиться из нее к миру. Это согласие между обманом и миром — основополагающее. Если Страсти — это декларация войны, то исключительно потому, что они сообщают людям истину о них самих, лишая их жертвенного механизма. В нормальной религии — той, которая сотворяет себе кумиров, — должны быть козлы отпущения. С тех пор, как Страсти поведали людям о невиновности жертв, они стали драться друг с другом — то есть заниматься тем самым, от чего удерживали их жертвы отпущения. Жертвоприношений больше нет, есть только миметическое соперничество, и оно устремляется к крайности. В некотором смысле даже изобретение водородной бомбы можно назвать следствием Страстей: это бомба, подложенная ими под трон Начальств и Властей. Апокалипсис есть не что иное, как воплощение христианства, которое «разделяет человека с отцом его», в истории. Даже евангельские чудеса провоцируют потасовки! Посмотрите на грандиозные апокалиптические сцены в «Бесах»: там есть все, кроме приторного примирения.

Если Царство есть мир абсолютный, то из–за расширения империи насилия относительный мир будет со временем становиться все более недостижимым. Человек обращается к истине лишь через заблуждение: такова неумолимая истина христианства. Сейчас мы наблюдаем пришествие этой истины, и она рушит все на своем пути, лишая нас наших врагов. Придется нам теперь обходиться без «доброй ссоры» и «плохих немцев». Постепенная тотальная утрата жертвоприношений по необходимости спровоцирует взрыв. Ибо мы постоянно стремимся к поддержанию политико–религиозного мира: стоит лишить нас этого элементарного мира и всех связанных с ним оправданий, как мы сразу же начнем близиться к апокалипсису.

Б. Ш.: Если вы полагаете, что это устремление к крайности неизбежно, какую роль вы отводите Католической церкви?

Р. Ж.: С тех пор, как польского папу сменил на его посту Ратцингер, папство доказало свою «интернациональность», Католичество повзрослело и стало последним Интернационалом! Выступая в защиту западной рациональности, восходящей к Аристотелю и святому Фоме, Бенедикт XVI возобновляет борьбу папства за Европу и против империи. Однако теперь нам известно, что эта борьба более не имеет ничего общего с той борьбой за власть и ресурсы, какой она была на протяжении многих веков. Борьба папства с