Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

войне. Это было табу — в 1939 году почти в той же мере, что и в 1919–м. А в 1923 году нам хотелось сохранить положение дел на 1919–й. Пацифизм и скверные стратегические решения французов были следствием того, что они так же сильно хотели мира, как Гитлер хотел войны. Однако в промежутке между двумя мировыми войнами они утратили всякую возможность как–либо действовать. Все молчали, и повседневная жизнь продолжалась так, как будто ничего и не было. Мы победили, мы покончили с войной. Мы были ею сыты по горло. И вот она возвращается и с утроенной силой обрушивается на нас таким насилием, какого никто не мог себе и вообразить. В этом плане поражение 1940 года нуждается еще в осмыслении. Большего крушения трудно себе и представить: от Йены до силы n! Даже будучи ребенком, на свой лад я это осознавал.

Помню, как в деревушке Овернь, где я проводил каникулы, забирали в армию лошадей, словно на дворе был 1914 год. Это производило впечатление чего–то одновременно старомодного и катастрофического. какого–то зловещего дежа–вю, какой–то неспособности толком продумать, какие политические ресурсы теперь следовало бы привлечь. Американцам хотелось, чтобы французы повторили то, что сделали в Вердене, чтобы они приняли на себя сокрушительный удар немецкой армии и при этом устояли на ногах. Понять, что второму Вердену не бывать, они оказались не в состоянии. Их единственным радикальным историческим опытом была Гражданская война, для них гораздо более актуальная, чем Первая мировая, причины которой им представлялись исключительно политическими. Им казалось, что у них полно времени, но так не бывает. Очевидным образом Сталинградская битва не могла произойти в Вердене. Сталинград — это Верден Второй мировой. Французы знали, что не выдержат атаки немцев. Все было кончено. Франция вышла из игры. Вся французская оборонительная стратегия — та самая, которую нашел в себе решимость отвергнуть де Голль, — была связана с колоссальными потерями 1914 года.

Правда ли, что использование бронетехники изменило суть войны? Такая война вновь стала по–рыцарски благородной: выбор де Голля пал именно на нее в равной мере по соображениям стратегическим и чисто человеческим. Истина же заключается в том, что никакого воинского духа в такой войне уже не было. История стала безжалостна. Французам, на самом деле, тоже казалось, что немцы повернуты на войне, что война перешла из одной культуры в другую и что именно она помогла Германии совладать с апатией. Однако из французской культуры война ушла. Эту ситуацию следует рассматривать как прямо обратную ситуации 1806 года, заставлявшую Клаузевица и Жермену де Сталь полагать, что вояками par excellence были как раз французы. В 1940 эти последние, на самом деле, осознавали, что столетия французского превосходства остались далеко позади и подготовили возвращение германцев и империи. Когда культура войны переходит из одного лагеря в другой, меняется и само видение истории. Клаузевиц дал нам понять, чем был французский милитаризм с его все возрастающей мощью, но не замечал, что Революция и империя заставили своих противников серьезно пасть духом.

Нам же, в свою очередь, не хотелось видеть, что поражение 1870 года было вызвано ослаблением морали: пламя в наших глазах погасло. Именно поэтому фундаментом Франции эпохи Второй империи и в особенности Третьей республики служил наполеоновский миф. завершивший ее строительство и обязавший ее жить не по средствам. Наше отрицание реальности росло так же и в той же мере, что и немецкий ресентимент. Но сила, потребляющая чрезмерное количество ресурсов, всегда находится в состоянии упадка. В 1806 году так было с Пруссией; в 1940 — с Францией, хотя и в несоизмеримой пропорции, поскольку устремление к крайности не стоит на месте. С равным основанием можно сказать, что после Сталинграда воинский дух покинул и Германию, и Россию. На Чечню, как и на Афганистан, у русских уже не достало сил. Здесь тоже все было кончено, что–то сломалось. Несомое этим торнадо опустошение коснулось всех европейских стран. Вот чего недопонимают американцы. Я постоянно им говорю: «Вы ничего не знаете о нынешней ситуации в Европе после двух мировых войн, самых грандиозных и страшных во всей мировой истории». Но этого, в некотором смысле, не увидел и Клаузевиц. Французы в глубине души знали, что им не остановить апокалипсиса, но и активно участвовать в нем им тоже не хотелось.

Б. Ш.: Вы рассуждаете исходя из «широких масс», и это позволяет вам рассматривать обширные исторические периоды в апокалиптической перспективе, но не умаляете ли вы тем самым этику Сопротивления, сыгравшую значительную роль в возрождении европейской идеи?

Р. Ж.: Я вовсе не умаляю эту форму героизма — тем более что она все время незримо присутствует в нашей беседе. Я восхищаюсь де Голлем за то, что он блестяще избежал соблазнов пораженчества. В этом его постоянно упрекали французские правые: он был совершенным секуляристом. Когда он говорил о будущем Франции с графом Парижа, тот убедился, что он не был создан для того, чтобы управлять. Со времен своего возвращения во Францию де Голль неизменно подчеркивал: «Аксьон франсэз» было по своей сути кошмарным явлением эпохи Третьей республики и сыграло немалую роль в общем упадке страны. Но в то же время сам де Голль говорил, что Франция не последовала за Сопротивлением, или что Сопротивлению не удалось привести французов к единству.

Не следует забывать, что люди вроде Маритена рассматривали его как потенциального диктатора. После того, как Маритен счел себя обязанным принять пост посла Франции в Ватикане, ему этого даже очень хотелось. Де Голль отправлял его к папе, ясное дело, втайне переживая за французское католичество. Маритен воплощал в то время все лучшее, что было в католичестве. Он настроил против себя множество католиков, которые считали его леваком и предвестником Второго Ватикана. В 1926 году Маритен поддержал папу в его выступлении против «Аксьон франсэз» и тогда же стал демократом. В Принстоне он оставил о себе прекрасную память. Если и есть на свете места, где католическая культура является чисто европейской — так это там, где нет ни малейшей двусмысленности ни в отношении моррасианства, ни в отношении прогрессизма. Поэтому я никоим образом не принижаю того, что вы называете «этикой Сопротивления». К удовольствию своих недоброжелателей. здесь Пеги торжествует над всем, что было в «Аксьон франсэз» устаревшего и сомнительного. Именно поэтому вишисты прикладывали такие усилия для поддержания его деятельности.

Де Голль не строил никаких иллюзий относительно Сопротивления, которое со всеми своими внутренними расколами само было на грани распада. Однако у него было представление о «высокой миссии Франции», он пригласил в