Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

войны, которую не смогу контролировать и которая меня себе подчинит. Когда насилие начинает распространяться без ведома своих проводников, неразличимость становится планетарной. Это нечто куда более реальное, чем гегелевская «хитрость разума» или «постав мира техникой» у Хайдеггера. Клаузевиц помогает нам это понять.

Миметическая гипотеза позволяет увидеть то, чего нам видеть очень не хочется. Что меня поражает, так это то, что во Франции вплоть до сегодняшнего дня никогда не было никакой рефлексии по поводу Первой мировой войны. Война обошлась нам чересчур дорого, а победа была слишком драгоценной, чтобы мы осмеливались как–то ее касаться. Адмирал де Голль вслед за своим отцом отмечал одну потрясающе интересную вещь: во времена Первой мировой немцы были организованы куда лучше нас. Они потеряли убитыми 900 тысяч, тогда как французы — 1 миллион 300 тысяч, а англичане — около 600 тысяч человек. Поэтому немцы соглашались на мир, зная, что на самом деле одержали победу. Они были вынуждены отступать исключительно из–за сложностей с поставками провианта, а не потому, что проигрывали на полях сражений. Именно поэтому после оккупации Рурской области, осужденной англосаксами, французы неизбежно должны были угодить в политическую западню. Как им было из нее выпутываться? Если бы в 1936 году они начали вторжение, англичане и американцы по прошествии года или двух стали бы заигрывать с немцами. И с этого момента в случае начала Второй мировой войны Францию ждало поражение. Об этой политической дилемме теперь мало кто помнит.

Французы не могли уже отвечать на то. что стало попросту гитлеровской контратакой. Первая мировая разгоралась как будто заново. но с удвоенной яростью, ибо в 1936–м Франция не имела права сопротивляться Гитлеру. И отказавшись от сопротивления, она попала в ситуацию еще более невозможную. Французы чувствовали себя ответственными за то, что не предотвратили войну, не остановили Гитлера, когда еще было время. Они испытывали тайный стыд за то, что действовали подобно Наполеону и загнали себя этим в ловушку, которая мешала им действовать.

Риомский процесс 1942 года, на котором хотели судить мнимых виновников поражения, был вульгарным пропагандистским мероприятием, организованным Виши: все началось еще в 1923–м. «Странное поражение» 1940 года случилось не по вине Народного фронта, а вследствие роковой ошибки, неузнавания взаимодействия. Проиграй Гитлер в 1936–м, он потерял бы весь свой престиж. Исключительно любопытный случай: принять решение о начале вторжения мог один–единственный человек, Альбер Сарро. И ему помешали. Я понимаю, что речь идет об умозрительной конструкции. Будут, разумеется, и иные «несчастливые совпадения», и вспышка случится из–за другого. Но для Франции эта неразрешимая ситуация была такова. О ней вдруг стало невозможно говорить — и именно поэтому я так настаиваю на этом моменте. Нужно, чтобы французам наконец удалось развязать этот узел, запутавшийся в трагический момент их истории. Есть некая ирония в том, что моя первая исследовательская работа в Университете Индианы была посвящена как раз этому вопросу, если быть точным — отношению американцев к поражению 1940 года [141]. Благодаря вам я подобрался к самым истокам своей работы! Но истинную цену этому вопросу я понял, разумеется, только сегодня.

В этом «странном поражении» мы можем наблюдать также феномен инерции, обнажающий суть социальной физики — то есть миметических механизмов, которые следовало бы исследовать куда строже, чем я делаю это сейчас. Разобраться в них нам поможет все тот же Клаузевиц. Местами его трактат удивительным образом предвосхищает 1940 год, этот величайший момент паралича, поразившего всю нацию и каждого индивида. Этот пассаж из первой главы уже нами цитировался, но нам придется к нему вернуться:

Таким образом, политическая цель … находится в зависимости от взаимоотношений двух государств. Одна и та же политическая цель может оказывать весьма неодинаковое действие не только на разные народы, но и на один и тот же народ в разные эпохи. Поэтому политическую цель можно принимать за мерило, лишь отчетливо представляя ее действие на народные массы, которые она должна всколыхнуть; вот почему на войне необходимо считаться с природными свойствами этих масс. Легко понять, что результаты нашего расчета могут быть чрезвычайно различны, в зависимости от того, преобладают ли в массах элементы, действующие на напряжение войны в повышательном направлении, или в понижательном. Между двумя народами, двумя государствами может оказаться такая натянутость отношений, в них может скопиться такая сумма враждебных элементов, что совершенно ничтожный сам по себе политический повод к войне вызовет напряжение, далеко превосходящее значимость этого повода, и обусловит подлинный взрыв…. Раз цель военных действий должна быть эквивалентна политической цели, то первая будет снижаться вместе со снижением последней и притом тем сильнее, чем полнее господство политической цели. Этим объясняется, что война, не насилуя свою природу, может воплощаться в весьма разнообразные по значению и интенсивности формы — от войны на истребление до вооруженного наблюдения [142].

Перед нами текст, который нужно исследовать параллельно с текстом Пеги. В нем говорится о том, как может произойти «взрыв» войны, но также и о возможной отсрочке этого «взрыва», хотя политика играет тут явно не первую скрипку. Напряжение, способное устремляться к крайности в войне на истребление, может и ослабевать, и предстать вооруженным наблюдением. Это как движение маятника — странное, завораживающее и ускользающее от любого разумного объяснения. «Поэтому политическую цель можно принимать за мерило, лишь отчетливо представляя ее действие на народные массы, которые она должна всколыхнуть; вот почему на войне необходимо считаться с природными свойствами этих масс». Поистине впечатляющая фраза. «Сущность» имеющихся в распоряжении «масс» определит собой самую суть конфликта. Если политическая цель (или мотивация) слаба, то слабой будет и война; если сильна, то и война будет грозной. Но важность цели определяется именно «сущностью масс».

«Политическая цель» — это всего лишь «мерило», иначе говоря, отношение масс. Поэтому не политическая цель влияет на массы, а сущность масс влияет на политическую цель. Суть конфликта, таким образом, определяется не политическим «мотивом», а тем, что может внезапно его спровоцировать — подобно тому, как порох воспламеняется случайной искрой. Политический фактор важен, когда массы равнодушны, и смехотворен — когда это не так. Рациональность XVIII века, как вы видите, осталась далеко позади. В этом пассаже Клаузевиц предвосхищает явление Дюркгейма и социологии. Таким образом, если внутренние законы народных масс заставляют одного индивида бездействовать, друтого они заставляют то действовать (и тогда это устремление к крайности), то бездействовать (вооруженное наблюдение). Именно потому, что французы не узнавали взаимодействия, они не видели прямой зависимости между тем, что делают они и что сделает Гитлер, между своим пацифизмом и его беллицизмом. Они не хотели замечать,