Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Коломбе Конрада Аденауэра. Он стремился поступать так, как если бы европейский «двигатель» еще можно было завести снова, как если бы можно было отменить результаты двух мировых войн и начать все сначала. Выдающимся человеком его делает именно эта решимость: шутка ли — решить, что французы не повторят больше прежних ошибок и не будут подражать Наполеону! Возобновить диалог с Германией и далеко в нем продвинуться. Преуспеть там, где потерпела поражение Жермена де Сталь! Сорок лет мы жили одной лишь надеждой на эту реймсскую встречу.

Но демография, к сожалению — штука упрямая. После поражения 1870 года Франция — до тех пор самая густонаселенная страна в Европе — начала переживать упадок. При Людовике XIV во Франции проживало двадцать пять миллионов человек, тогда как в Англии — лишь четыре. В правление Наполеона погиб миллион, и когда он заявил, что «в Париже сделают столько же за ночь», это было отвратительно, к тому же неправда. Почему мы никогда не задавались такими вопросами по–настоящему? Ближе всего к ним, как мне кажется, подошел де Голль, хотя и предпочитал об этом помалкивать. Он делал ставку на то. чтобы начать все заново: в этом была его миссия. Устойчивость его положения была следствием предельного напряжения — его удивительного и, тем не менее, успешного волюнтаризма как в личном, так и в национальном и международном плане на протяжении как минимум двадцати пяти лет. Однако по сравнению с реальным политическим весом Франции успех де Голля был чересчур велик. Едва ли не сверхъестественного успеха его политики французы так и не поняли — у них для этого не было средств.

С другой стороны, я не думаю, что де Голль следовал Клаузевицу до конца. Он был больше политиком, чем военным. Во времена Первой мировой войны он был, без сомнения, великим солдатом, но это не помешало ему посвятить всю свою жизнь политике. Он занимался политикой уже в то время, когда не интересовался ничем, кроме армии. Предчувствуя военное поражение Франции, он все–таки продолжал верить в первенство политики над войной. Эта идея стала утопией Сопротивления, величия которого я нисколько не умаляю. Именно этим де Голль покорил Поля Рейно, немедленно заинтересовавшегося его военными и стратегическими трудами: «На острие шпаги» (1932) и «За профессиональную армию» (1934). Когда–то де Голль думал еще победить Германию! Известны его сложные отношения с Петеном, который считал его своим протеже и вдруг осознал, что тот никогда таковым не был. С другой стороны, о его отношениях с французским генеральным штабом и Военной школой, где его считали авантюристом, я знаю немного. Де Голль был убежден, что терять больше нечего и можно позволить себе быть безрассудным. Франция пала еще в 1870 году, после Седанской катастрофы. Если бы его выслушали, он, быть может, перевернул бы ситуацию с ног на голову, и мир не узнал бы нацистского пустословия — кто знает? Есть во всем этом и доля случайности. Но генералы наподобие Гамелена слушать его не стали. Он был гласом вопиющего в пустыне. Единственным внимательным его читателем стал Гейнц Гудериан, немецкий генерал, стоявший у истоков Panzerdivisionen — главной наступательной силы Вермахта в 1939 году, — и командовавший в Арденнах в 1940. Эти двое встретились лишь на книжных страницах. Оба придерживались идеи подвижной армии, использующей бронетехнику, представление о которой у них было, без сомнения, совершенно схожим.

К слову, редкие французские контрнаступления в Монкорне и Абвиле в мае 1940 года также были связаны с именем де Голля, стоявшего во главе 4–й танковой дивизии. Об этом не следует забывать. Эти военные заслуги обеспечили ему пост замминистра в Министерстве обороны. Но наши танки были слишком большими и неповоротливыми, хотя и отличного качества. У немцев их если и было больше, то ненамного: значительная часть их армии не была оснащена бронетехникой. Своей карьерой де Голль обязан Рейно: если бы 6 июня 1940 года — за четыре дня до перемирия, — тот не назначил его в Министерство обороны, никакого де Голля бы не было. Генерал мог противостоять сторонникам перемирия и продолжать борьбу в Лондоне лишь потому, что обладал политическими средствами, чтобы выступать за продолжение войны. После 18 июня, чтобы не обратиться в ничто, требовалось хотя бы это узкое острие шпаги, хотя никто и не услышал призыва. Именно Рейно сделал из него государственного деятеля. Бросить призыв 18 июня де Голль мог лишь потому, что 16–го Рейно подписал прошение об отставке, и его место досталось Петену. Это отправная точка легитимности генерала. Он был первым, кто обнаружил ясное видение ситуации. В определенном смысле он был и оставался военным — только без армии, без фронта и без возможности пойти сражаться на поле боя. поскольку в этом ему препятствовал Рузвельт. Этой малой толики имевшейся у него власти хватило для того, чтобы восстановить Францию в звании одной из пяти величайших стран Европы. Говорить, будто де Голль поднял страну из праха одним лишь глаголом — это в основе своей миф петенистов: Лондон был для него рациональным выбором, а не безумием и не литературой.

Личным и политическим его выбором был. с другой стороны, вкус к литературе: единственному, что еще сохранилось во Франции! В нем жила глубокая любовь к Слову, которое он рассматривал как особый институт. На первый же свой ужин по возвращении в Париж он пригласил Мориака и хотел любой ценой зазвать его на обед в министерство. После этого, в 1948 году в Коломбе, он встретился с Бернаносом. Когда сила его амбиций иссякла, политика стала для де Голля такой, какой ее хотел видеть один из его образцов — Пеги: чисто литературной. Парадоксальным образом именно отсутствие военной силы сделало из де Голля того героя, каким он и был. И за такой героизм, принадлежащий философии и литературе, я совершенно спокоен. Героями, несомненно, были и Марк Блок, и Жан Кавайес. С некоторой точки зрения, героизм — дело интеллектуалов. Писатели отказываются покоряться силе, но обстоятельства могут заставить их обратиться в пророков. Вспомним, как гневно писал об этом Паскаль: «…и тогда люди, увидев, что им не удастся сделать справедливость сильной, порешили сделать силу справедливой». Его гнев свидетельствует о решительном отказе идти на любые сделки с насилием. Оружие должно «делать справедливость сильной» и обращаться против «делающих силу справедливой»: такова формула героизма, другой нет и не может быть. Заметьте, что здесь мы обнаруживаем взаимную интенсификацию насилия и истины: истина усиливает насилие, но тому нечего противопоставить. Иного определения сопротивления, на мой взгляд, нет, и сегодня оно годится для всех.

Вот почему де Голль столь